Файл: Соловьев.doc

удовольствий и страданий в жизни человеческой с заранее составленным

выводом, что первых меньше, нежели вторых, и что, следовательно, жить

не стоит. Этот счет житейского счастья имел бы какой-нибудь смысл лишь

в том случае, если бы арифметические суммы наслаждений и огорчений

существовали реально или если бы арифметическая разность между ними

могла сама стать

84

действительным ощущением; но так как в настоящей действительности

ощущения существуют только в виде конкретных состояний, то

противопоставлять им отвлеченные цифры не более разумно, чем в

каменную крепость стрелять из картонной пушки. Если возможным решающим

побуждением к жизни признается только перевес ощущений удовольствия

над ощущениями страдания, то для огромного большинства человечества

такой перевес оказывается фактом: эти люди живут, находя, что стоит

жить. К их числу принадлежат, несомненно, и те теоретики пессимизма,

которые, рассуждая о преимуществах небытия, на деле отдают

предпочтение какому ни на есть бытию. Их арифметика отчаяния есть

только игра ума, которую они сами опровергают, на деле находя в жизни

более удовольствия, чем страдания, и признавая, что стоит жить до

конца. Сопоставляя их проповедь с их действиями, можно прийти только к

тому заключению, что в жизни есть смысл, что они ему невольно

подчиняются, но что их ум не в силах овладеть этим смыслом.

Другие пессимисты - серьезные, т. е. самоубийцы, со своей стороны

тоже невольно доказывают смысл жизни. Я говорю про самоубийц

сознательных, владеющих собою и кончающих жизнь из разочарования или

отчаяния. Они предполагали, что жизнь имеет такой смысл, ради которого

стоит жить, но, убедившись в несостоятельности того, что они принимали

за смысл жизни, и вместе с тем не соглашаясь (подобно

пессимистам-теоретикам) невольно и бессознательно подчиняться другому,

неведомому им жизненному смыслу, они лишают себя жизни. Это

показывает, конечно, что у них более сильная воля, чем у тех; но что

же следует отсюда против смысла жизни? Эти люди его не нашли, но где

же они его искали? Тут мы имеем два типа страстных людей: у одних

страсть чисто личная, эгоистическая (Ромео, Вертер), другие связывают

свою личную страсть с тем или другим историческим интересом, который

они, однако, отделяют от всемирного смысла, об этом смысле всеобщей

жизни, от которого зависит и смысл их собственного существования, они,

так же как и те, не хотят ничего знать (Клеопатра, Кантон Этический).

Ромео убивает себя, потому что он не может обладать Джульеттой. Для

него смысл жизни в том, чтобы обладать этою женщиною. Но если бы

действительно смысл жизни заключался в этом, то чем бы он отличался от

бессмыслицы? Кроме Ромео сорок тысяч дворян могли находить смысл своей

жизни в обладании тою же Джульеттой, так что этот мнимый смысл жизни

сорок тысяч раз

85

отрицал бы самого себя. При других подробностях мы находим то же самое

в сущности всякого самоубийства: совершается в жизни не то, что

по-моему должно бы в ней совершаться, следовательно, жизнь не имеет

смысла и жить не стоит. Факт несоответствия между произвольным

требованием страстного человека и действительностью принимается за

выражение какой-то враждебной судьбы, за что-то мрачно-бессмысленное,

и, не желая подчиняться этой слепой силе, человек себя убивает. То же

самое и у людей второго типа. Побежденная миродержавным Римом

египетская царица не захотела участвовать в триумфе победителя и

умертвила себя змеиным ядом. Римлянин Гораций назвал ее за это великою

женою, и никто не станет отрицать величавости этой кончины. Но если

Клеопатра ждала своей победы как чего-то должного, а в победе Рима

видела только бессмысленное торжество темной силы, то, значит, и она

темноту собственного взгляда принимала за достаточное основание для

отрицания всемирной правды.

Ясно, что смысл жизни не может совпадать с произвольными и

изменчивыми требованиями каждой из бесчисленных особей человеческого

рода. Если бы совпадал, то был бы бессмыслицею, т. е. его вовсе бы не

было. Следовательно, выходит, что разочарованный и отчаявшийся само

убийца разочаровался и отчаялся не в смысле жизни, а как раз наоборот

- в своей надежде на бессмысленность жизни: он надеялся на то, что

жизнь будет идти, как ему хочется, будет всегда и во всем лишь прямым

удовлетворением его слепых страстей и произвольных прихотей, т. е.

будет бессмыслицею, в этом он разочаровался и находит, что не стоит

жить. Но если он разочаровался в бессмысленности мира, то тем самым

признал в нем смысл. Если такой невольно признанный смысл нестерпим

для этого человека, если вместо того, чтобы понять, он только пеняет

на кого-то и дает правде название "враждебной судьбы", то существо

дела от этого не изменяется. Смысл жизни только подтверждается роковою

несостоятельностью тех, кто его отрицает: это отрицание принуждает

одних (пессимистов-теоретиков) жить недостойно - в противоречии с их

проповедью, а для других(пессимистов практиков или самоубийц)

отрицание жизненного смысла совпадать с действительным отрицанием

самого их существования. Ясно, что есть смысл в жизни, когда

отрицатели его неизбежно сами себя отрицают: одни - своим недостойным

существованием, другие - своею насильственною смертью.

86

II

"Есть смысл в жизни, именно в ее эстетической стороне, в том, что

сильно, величественно, красиво. Отдаться этой стороне жизни, охранять

и укреплять ее в себе и вне себя, доставлять ей преобладание и

развивать дальше до создания сверхчеловеческого величия и новой

чистейшей красоты - вот задача и смысл нашего существования". /2/ Такой

взгляд, связанный с именем талантливого и злополучного Ницше и

сделавшийся теперь модною философией на смену недавно

господствовавшего пессимизма, не нуждается, как и тот, в каких-нибудь

внешних опровержениях - со стороны: он достаточно себя опровергает на

собственной почве. Смысл жизни в силе и красоте - пусть так; но, как

бы мы ни отдавались их эстетическому культу, мы не найдем в нем не

только защиты, но даже ни малейшего указания на возможность

какой-нибудь защиты против того общего и неизбежного факта, который

внутренне упраздняет эту мнимую божественность силы и красоты, их

мнимую самостоятельность и безусловность, разумею тот факт, что конец

всякой здешней силы есть бессилие и конец всякой здешней красоты есть

безобразие.

Если говорить о силе, о величии и красоте, то всякому, начиная от

русского уездного учителя (см. "Ревизор" Гоголя /3/) и до самого Ницше,

как полнейшее во всемирной истории воплощение этих эстетических

свойств, вместе взятых, представляется один и тот же образ. И этого

достаточно:

"И бысть егда поражаше Александр Македонский, сын Филиппа, иже

изыде от земли Хеттиим, порази и Дария, царя перского и мидского, и

воцарися вместо его первый в Елладе. И состави брани мнози, и одержа

твердыни мнози, и уби цари земския. И пройде даже до краев земли и взя

корысти многих языков, и умолча земля пред ним, и возвысися, и

вознесеся сердце его. И собра силу крепку зело, и начальствова над

странами и языки, и мучительми, и быша ему в данники. И посем паде на

ложе и позна яко умирает" (1 кн. Макк.)./4/

Разве сила, бессильная перед смертью, есть в самом деле сила?

Разве разлагающийся труп есть красота? Древний представитель силы и

красоты умер и истлел не иначе, как самая бессильная и безобразная

тварь, а новейший поклонник силы и красоты заживо превратился в

умственный труп. Отчего же первый не был спасен своею красотою и

силою, а второй своим культом красоты и силы?

87

кто же станет поклоняться божеству, не спасающему свои воплощения и

своих поклонников?

Несчастный Ницше в последних своих произведениях заострил свои

взгляды в яростную полемику против христианства, обнаруживая при этом

такой низменный уровень понимания, какой более напоминает французских

вольнодумцев ХVIII века, нежели современных немецких ученых.

Приписывая христианство исключительно низшему социальному классу, он

не видит даже того простого факта, что евангелие с самого начала

принималось не как проповедь сомнительного возмущения, а как радостное

известие о верном спасении, что вся сила новой религии состояла в том,

что она основана "первенцем от мертвых"/5/ воскресшим и обеспечившим

вечную жизнь своим последователям, как они непоколебимо верили. При

чем же тут рабы и парии. то значат социальные классы, когда дело идет

о смерти и воскресении. Разве "господа" не умирают. Разве римский

аристократ и диктатор Сулла, сирийский царь Антиох и иудеискии род не

были заживо съедены червями. Религия спасения не может быть религией

одних рабов и "чандалов"6 она есть религия всех, так как все

нуждаются в спасении. Прежде чем с такою яростью проповедовать против

равенства, следовало бы упразднить главную уравнительницу - смерть.

В своей полемике против христианства Ницше поразительно "мелко

плавает", и его претензия на значение "антихриста" была бы в высокой

степени комична, если бы не кончилась такою трагедией.*

Культ натуральной силы и красоты не есть прямая противоположность

христианства, и упраздняется он не этою религией, а сам собою, своею

очевидною несостоятельностью. Христианство вовсе не отрицает силы и

красоты, оно только не согласно успокоиться на силе умирающего

больного и на красоте разлагающегося трупа. Вражды или презрения к

силе, величию и красоте, как таким, христианство никогда не внушало, и

все христианские души, как и первая из них, радовались только тому,

что им открылся бесконечный источник всего истинно сильного и

прекрасного, спасающий их от рабства мнимой силе и мнимому величию

немощных и безобразных стихий мира: "Величит душа моя Господа, и

возрадовался дух мой о Боже Спасе моем... Яко сотвори мне величие

Сильный, и свято имя Его... Сотвори державу мышцей Своею, расточи

гордыя

--------------------------

* Как известно, этот несчастный писатель, пройдя через манию

величия, впал в полное слабоумие.

88

мыслию сердца их. Низложи сильныя со престол и вознесе смиренныя,

алчущыя исполни благ и богатящыяся отпусти тщы". /8/ Очевидно, здесь

презрение лишь к мнимой, ложной силе и богатству, и ясно также, что

для тех смиренных, которые должны быть вознесены после низложения

сильных со престол, смирение не есть безусловный идеал или

окончательная цель, а только необходимый и правый путь к недоступным

для гордых высотам.

Сила и красота божественны, только не сами по себе: есть Божество

сильное и прекрасное, которого сила не ослабевает и красота не

умирает, потому что у Него и сила, и красота нераздельны с добром.

Никто не поклоняется бессилию и безобразию; но одни признают силу

и красоту, обусловленную добром, вечно пребывающие и действительно

освобождающие своих носителей и поклонников от власти смерти и тления,

а другие возвеличивают силу и красоту, отвлеченно взятые и призрачные.

Если первое учение ждет своей окончательной победы только в будущем то

второму от этого не легче: оно уже побеждено - побеждено всегда - оно

умирает с каждым покойником и погребено на всех кладбищах.

III

Пессимизм фальшивых философов и правдивых самоубийц невольно

приводит нас к тому, что в жизни есть смысл; культ силы и красоты

невольно указывает нам, что этот смысл не заключается в силе и

красоте, отвлеченно взятых, а может принадлежать им лишь под условием

торжествующего добра. Итак, смысл жизни заключается в ее добре, но

этим открывается возможность новых заблуждений - в определении того,

что есть собственно добро жизни.