Файл: Соловьев.doc

указаний. Но никакое изложение нравственных норм, т. е. условий

достижения истинной жизненной цели, не может иметь смысла для

человека, сознательно поставившего себе не эту, а совсем другую цель.

Указания необходимых станций на пути к лучшему, когда заведомо избрано

худшее, не только бесполезны, но и досадны и прямо оскорбительны как

напоминания о плохом выборе, именно в тех случаях, когда в глубине

души этот выбор невольно и безотчетно чувствуется зараз и как

бесповоротный, и как дурной.

Я вовсе не желаю проповедовать добродетель и обличать порок:

считаю это для простого смертного занятием не только праздным, но и

безнравственным, потому что оно предполагает несправедливое и

горделивое притязание

79

быть лучше других. Важны для нас не частные, хотя бы самые сильные

уклонения от правого пути, а лишь общий, решительный и решающий выбор

между двумя нравственными дорогами, когда он совершается с полною и

ясною сознательностью. Всяким ли человеком совершается такой выбор?

Без сомнения, он не совершается людьми, умирающими в младенчестве, а

разве далеко ушло от них и большинство взрослых со стороны

отчетливости самосознания? Следует сказать еще и то, что если

сознательный выбор и совершился, то снаружи его не заметишь: никакой

эмпирический определенности и практической определимости

принципиальное различие двух путей еще не имеет. Много странного и

диковинного приходилось мне видать, но двух предметов не встречал я в

природе: достоверно законченного праведника, достоверно законченного

злодея. И все псевдомистические разглагольствия, связанные с

каким-нибудь внешним и практически применяемым разделением

человечества на белых и черных, возрожденных и невозрожденных,

спасенных и осужденных, напоминают мне только чистосердечное заявление

мельника:

Вот уж сорок лет живу,

А не видел до сих пор

Ни во сне, ни наяву

Я на ведрах медных шпор. /2/

А вместе с тем вспоминаю я давно слышанные университетские лекции

по зоологии беспозвоночных и по эмбриологии, откуда я вынес, между

прочим, определенную форму представления для двух общеизвестных истин:

что на первобытных низинах органического мира только ученый-биолог, и

то иногда с грехом пополам, может различить растительные формы от

животных, а также что на ранних стадиях утробного развития только

ученый эмбриолог, и опять-таки с грехом пополам, может различить

зародыш человека от зародыша какой-нибудь другой и даже совсем

нехорошей твари. Не то же ли самое и в истории и в мире нравственном?

И в его начатках два жизненные пути так существенно близки и наружно

неразличны между собою!

Почему, однако, говоря о мире нравственном, мы указываем на выбор

между двумя только путями? Да потому, что при всем обилии форм и

проявлений жизни к самой жизни, к ее желанному для нас наполнению и

увековечению ведет только один путь, а все другие, вначале так на него

похожие, ведут, однако, в противоположную сторону, все более роковым

образом удаляются от него и сливаются между

80

собою, превращаясь наконец в один путь увековеченной смерти. Между

этими двумя принципиальными путями иные хотят отыскать еще какой-то -

ни добрый, ни злой, а натуральный, или животный. Высший практический

принцип этого пути всего лучше выражается в немецком, хотя ни Канту,

ни Гегелю не известном, афоризме: Jedes Thierchen hat sein

Plasierchen./3/ Эта формула представляет истину бесспорную и только

требует дополнения другою, столь же бесспорною: Allen Thieren fatal

ist zu krepieren. /4/ А при таком необходимом дополнении этот

мнимо-третий путь принципиальной животности сводится к тому же второму

пути смерти.* От этой дилеммы, от окончательного выбора между двумя

путями - добра и зла, человек ни в каком случае избавиться не может.

Мы решили, положим, вы - рать третий путь, животный, который ни добр,

ни зол, а только натурален. Но ведь он таков именно только для

животных и именно только потому, что животные ничего не решают и не

выбирают сами между этим путем и каким-нибудь другим, а идут пассивно

по тому единственному, на который они поставлены чуждою им силой. А

когда человек активно решает идти путем нравственной пассивности, то

он явным образом лжет, творит неправду и беззаконие и вступает,

очевидно, не на животный путь, а на тот (один из двух человеческих

путей), который если не в начале, то в конце оказывается путем вечного

зла и смерти. Но что он хуже животного пути, это легко видеть и

сейчас. Наши меньшие братья хотя лишены настоящего разумения, но

чутьем душевным, несомненно, обладают, и вот в силу этого чутья они

хотя не могут с ясным осуждением стыдиться своей природы и ее дурного

смертного пути, однако явно этим тяготятся, явно тоскуют по чем-то

лучшем, чего они не ведают, но чуют. Эта истина, некогда с высшею

силой высказанная Апостолом Павлом (Римл. VI11 19-23) и потом менее

сильно повторенная Шопенгауэром /5/, может быть подтверждена всяким

наблюдателем. Никогда не увидишь на лице человеческом того выражения

глубокой безвыходной тоски, которая иногда безо всякого видимого

повода глядит на нас через какую-нибудь зоологическую физиономию.

Значит, остановиться на самодовольной животности человеку нельзя уже

потому, что животные вовсе не самодовольны. Быть животным

----------------------------------

* Что на то же сходит и путь мнимо-сверхчеловеческий, ярко

осветившийся безумием несчастного Ницше, - об этом смотри далее в

предисловии к первому изданию.

81

сознательный человек не может; волей-неволей приходится ему выбирать

между двумя путями: или становиться выше и лучше своей данной

материальной основы, или становиться ниже и хуже животного. А

собственно человеческое, неотъемлемое у него, заключается не в том,

чем он становится, а в том, что он становится. И какое же приобретение

человеку в том, чтобы клеветать на своих меньших братьев, лживо

называя животным и природным им самим выбранный противожизненный и

противоестественный путь дьявольского самоутверждения в недолжном?

------------

Более всего хотел я в этой книге объяснить, как единый путь

Добра, оставаясь себе верным и, следовательно, оправдывая себя,

становится определеннее и полнее соответственно осложнениям жизненной

среды, природной и исторической. Установить в безусловном нравственном

начале внутреннюю и всестороннюю связь между истинною религией и

здравою политикою - вот главное притязание этой нравственной

философии. Притязание совершенно безобидное, так как истинная религия

не может никому себя навязывать, а также всякой политике

предоставляется безвозбранно и не быть здравою - на свой риск,

разумеется. Вместе с тем нравственная философия решительно

отказывается от всякого руководительства частными лицами чрез

установление каких-нибудь внешних и безусловно определенных правил

поведения. Если бы читателю показалось в каком-нибудь месте этой книги

что-нибудь похожее на такую "мораль", то пусть он знает, что или он не

так понял, или я не так выразился.

Впрочем, я старался о ясности выражения. Начав приготовлять это

второе издание, я в течение девяти месяцев пять раз перечел всю книгу,

делая каждый раз новые пояснительные вставки, мелкие и большие. Хотя и

после этого осталось очень много недостатков в моем изложении, но,

надеюсь, не таких, которые бы подвергли меня угрозе: "Проклят всяк,

творящий дело Господне с небрежением". /6/

-------------

За время писания этой книги я иногда испытывал от нее

нравственную пользу; быть может, это ручается за то,

82

что мой труд не останется вовсе бесполезным и для читателей, что и

было бы достаточным оправданием этому "оправданию добра".

Владимир Соловьев

Москва

8 декабря 1898 г.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ

Нравственный смысл жизни в его предварительном

понятии

Есть ли у нашей жизни вообще какой-нибудь смысл? Если есть, то

имеет ли он нравственный характер, коренится ли он в нравственной

области? И если да, то в чем он состоит, какое будет ему верное и

полное определение? Нельзя обойти этих вопросов, относительно которых

нет согласия в современном сознании. Одни отрицают у жизни всякий

смысл, другие полагают, что смысл жизни не имеет ничего общего с

нравственностью, что он вовсе не зависит от наших должных или добрых

отношений к Богу, к людям и ко всему миру; третьи, наконец, признавая

значение нравственных норм для жизни, дают им весьма различные

определения, вступая между собою в спор, требующий разбора и решения.

Ни в каком случае нельзя считать такой разбор лишним. При

настоящем положении человеческого сознания даже те немногие, которые

уже владеют твердым и окончательным решением жизненного вопроса для

себя, должны оправдать его для других: ум, одолевший собственные

сомнения, не делает сердце равнодушным к чужим заблуждениям.

I

Между отрицателями жизненного смысла есть люди серьезные; это те,

которые свое отрицание завершают делом - самоубийством; и есть

несерьезные, отрицающие смысл жизни лишь посредством рассуждений и

целых мнимо-философских систем. Конечно, я не враг рассуждений и

систем; но я имею в виду людей, принимающих свои рассуждения и системы

за дело себе довлеющее, ни к каким жизненным поступкам, ни к какому

практическому осуществлению не обязывающее: этих людей и их умственные

83

упражнения должно признать несерьезными. Такие истины, как та, что

сумма углов треугольника равна двум прямым, остаются истинами

совершенно независимо от того, кто их произносит и какую он жизнь

ведет; но пессимистическая оценка жизни не есть истина математическая

- она необходимо включает в себя личное, субъективное отношение к

жизни. Когда теоретический пессимист утверждает как настоящую

предметную истину, что жизнь есть зло и страдание, то он этим выражает

свое убеждение, что жизнь такова для всех, но если для всех, то,

значит, и для него самого, а если так, то на каком же основании он

живет и пользуется злом жизни, как если бы оно было благом? Ссылаются

на инстинкт, который заставляет жить вопреки разумному убеждению, что

жить не стоит. Ссылка бесполезная, потому что инстинкт не есть внешняя

сила, механически принуждающая к чему-нибудь: инстинкт проявляется в

самом живущем существе, побуждая его искать известных состояний,

кажущихся ему желанными, или приятными. И если, благодаря инстинкту,

пессимист находит удовольствие в жизни, то не подрывается ли этим

самое основание для его мнимо-разумного убеждения, будто жизнь есть

зло и страдание? Но эти удовольствия, возражает он, обманчивы. Что

значат эти слова с его точки зрения? Если признавать положительный

смысл жизни, тогда, конечно, можно многое считать за обман, именно по

отношению к этому смыслу: как пустяки, отвлекающие от главного и

важного. Апостол Павел мог говорить, что по сравнению с Царствием

Божиим, которое достигается жизненным подвигом, все плотские

привязанности и удовольствия для него - сор и навоз /1/. Но для

пессимиста, который в Царствие Божие не верит и за жизненным подвигом

никакого положительного смысла не признает, где мерило для различения

между обманом и не обманом?

Все сводится здесь к состоянию ощущаемого удовольствия или

страдания, и потому никакое удовольствие, как только оно действительно

ощущается, не может быть признано за обман. Для оправдания пессимизма

на этой низменной почве остается ребячески подсчитывать количество