Файл: Соловьев.doc

образом ощущает чужое страдание или потребность, т. е. отзывается на

них более или менее болезненно, проявляя, таким образом, в большей или

меньшей степени свою солидарность с другими. Первичный, прирожденный

нам характер этого нравственного чувства не отрицается ни одним

серьезным мыслителем и естествоиспытателем уже по той простой причине,

что чувство жалости или сострадания - в отличие от стыда - свойственно

(в зачаточной степени) многим животным** и, следовательно, ни с какой

точки зрения не может рассматриваться как позднейший продукт

человеческого прогресса. Таким образом, если человек бесстыдный

представляет собою возвращение к скотскому состоянию, то человек

безжалостный падает ниже животного уровня.

Тесная связь чувства жалости с общественными инстинктами у

животных и человека не подлежит сомнению по самому существу этого

чувства; однако оно в корне своем есть все-таки

индивидуально-нравственное состояние, не покрываемое всецело

социальными отношениями даже у животных, не только у человека. Если бы

единственным основанием симпатии была потребность общественного

организма, то каждое существо могло бы испытывать это чувство лишь по

отношению к тем, которые принадлежат с ним к одному и тому же

социальному целому. Так оно обыкновенно и бывает, однако далеко не

всегда, по крайней мере у высших животных. Общеизвестны

____________________________

* Употребляю слово самое простое, обыкновенно же в литературе

по этому предмету употребляется термин "симпатия" или "сострадание".

** Относящиеся сюда факты в изобилии находятся в разных

сочинениях по описательной зоологии (см. особенно Брэма, "Жизнь

животных") а также в значительно развивающейся за последнее время

литературе по психологии животных.

127

многочисленные факты самой нежной любви* различных животных (не только

домашних, но и диких) к особям других, иногда весьма далеких

зоологических групп. Поэтому очень странно голословное утверждение

Дарвина, будто у диких народов симпатические чувства ограничиваются

сочленами одного и того же тесного общества. Конечно, и у культурных

народов большинство людей обнаруживают настоящую симпатию главным

образом относительно своей семьи и своего ближайшего кружка, но

индивидуально-нравственное чувство во всех народах может переступать -

и действительно издревле переступает - не только эти тесные, но и

всякие другие эмпирические пределы. Принять утверждение Дарвина как

безусловное, хотя бы только для диких племен, значит допустить, что

для дикого человека недоступна та нравственная высота, которой иногда

достигают собаки, обезьяны и даже львы.**

Симпатическое чувство способно к неопределенному расширению и

развитию, но первооснова его одна и та же во всех областях живых

существ. Первою ступенью и коренною формой всякой солидарности

является в животном мире и остается в мире человеческом родительская

(в особенности материнская) любовь. И вот именно в этом простом корне,

из которого вырастает вся многосложность внутренних и внешних

социальных связей, с полною ясностью открывается, что

индивидуально-психологическая сущность нравственной связи есть не что

иное, как жалость. Ибо в каком же другом душевном состоянии может

выражаться первоначальная солидарность матери с ее бессильными,

беспомощными, всецело от нее зависящими - одним словом, жалкими

порождениями?

1V

В присущих нам чувствах стыда и жалости основным образом

определяется наше нравственное отношение, во-первых, к собственной

нашей материальной природе и,

________

*Любовь в смысле чисто психологическом (вне материалъно-полового и

эстетического отношения) есть укоренившаяся, ставшая постоянною

жалость или сострадание (симпатия).Гораздо раньше Шопенгауэра /8/ русский

народ в своем языке отождествил эти два понятия: " жалеть" и "любить"

значит для него одно и то же. Можно не идти так далеко, но что

основное субъективное проявление любви, как нравственного чувства

есть жалость - не подлежит серьезному спору.

**Само собою разумеется, что основательно наблюдаться такие случаи,

относительно диких животных, могут, лишь когда они находятся в неволе.

Весьма вероятно, впрочем, что я происходят эти случаи пробуждения

симпатических чувств главным образом в неволе.

128

во-вторых, ко всем другим живым существам. Поскольку человек стыдлив и

жалостлив, он относится нравственно "к самому себе и ближнему"

(употребляя старинную терминологию); бесстыдство и безжалостность,

напротив, в корне подрывают его нравственный характер. Кроме этих двух

основных чувств есть в нас еще одно, третье, несводимое на них, столь

же первичное, как они, и определяющее нравственное отношение человека

не к низшей стороне его собственной природы, а также не к миру

подобных ему существ, а к чему-то особому, что признается им как

высшее, чего он ни стыдиться, ни жалеть не может, а перед чем он

должен преклоняться. Это чувство благоговения (благочестия, pietas)

или преклонения перед высшим (reverentia ) составляет у человека

нравственную основу религии и религиозного порядка жизни; будучи

отвлечено философским мышлением от своих исторических проявлений, оно

образует так называемую "естественную религию"

Первичный или прирожденный характер этого чувства не может быть

отрицаем по той же причине, по которой не отрицается серьезно

прирожденность нам жалости или симпатии; как это последнее, так и

чувство благоговения в зачаточных степенях и формах уже находится у

животных. Нелепо искать у них религии в нашем смысле, но то общее

элементарное чувство, на котором изначала держится религия в душе

всякого человека, именно чувство благоговейного преклонения перед

чем-то высшим - зарождается безотчетно и у других тварей, кроме

человека. В этом смысле можно признать справедливость следующих

указаний.

"Чувство религиозной преданности есть в высшей степени сложное,

так как оно состоит из любви, из полного подчинения чему-то высшему и

таинственному, из сильного чувства зависимости, страха, почтения,

благодарности за прошедшие и упования на будущие блага и, может быть,

еще из других элементов. Никакое существо не могло бы испытывать

такого сложного душевного возбуждения, пока его умственные и

нравственные способности не достигли сравнительно высокого уровня. Тем

не менее мы видим нечто вроде приближения к этому духовному состоянию

в сердечной любви собаки к своему господину, которая соединена с

полным подчинением, некоторым страхом и, быть может, еще с другими

чувствами. Все приемы собаки, когда она после некоторого отсутствия

возвращается к своему господину, и, могу я прибавить, также обезьяны,

возвращающейся к любимому сторожу, далеко разнятся от того, что

обнаруживают эти животные относительно себе подобных.

129

В последнем случае изъявления радости слабее, и чувство равенства

высказывается в каждом движении".*

Таким образом, представитель естественнонаучного трансформизма

признает, что в quasi - религиозном отношении собаки или обезьяны к

высшему (для них) существу кроме страха и своекорыстия есть еще и

нравственный элемент, притом совершенно отличный от симпатических

чувств, какие выказывают эти животные по отношению к себе подобным.

Это специфическое чувство к высшему и есть именно то, что я называю

благоговением, и, признавая его у собак и обезьян, странно было бы

отрицать его у человека и выводить человеческую религию из одного

страха и своекорыстия. Нельзя не видеть участия и этих низших чувств в

образовании и развитии религии, но глубочайшим ее основанием остается

все-таки отличительное религиозно-нравственное чувство благоговейной

любви человека к тому, что превосходнее его самого.

V

Основные чувства стыда, жалости и благоговения исчерпывают

область возможных нравственных отношений человека к тому, что ниже

его, что равно ему и что выше его. Господство над материальною

чувственностью, солидарность с живыми существами и внутреннее

добровольное подчинение сверхчеловеческому началу - вот вечные,

незыблемые основы нравственной жизни человечества. Степень этого

господства, глубина и объем этой солидарности, полнота этого

внутреннего подчинения изменяются в историческом процессе, переходи от

наименьшего к наибольшему совершенству, но принцип в каждой из трех

сфер отношений остается один и тот же.

Все прочие явления нравственной жизни, все так называемые

добродетели могут быть показаны как видоизменения этих трех основ или

как результат взаимодействия между ними и умственною стороной

человека. Мужество или храбрость, например, несомненно есть лишь в

более внешней, поверхностной форме проявления тот же самый принцип

возвышения и господства над низшею, материальною стороной нашей

природы, принцип, коего более глубокое и знаменательное выражение мы

находим в стыде.

_____________________

* Дарвин, там же, конец II-й главы. Перед тем Дарвин говорил об

умственной стороне религии - о признании невидимой причины или причин

для необычайных явлений. Он и это находит у животных.

130

Стыд (в своем основном проявлении) возвышает человека над животным

инстинктом родового самосохранения, мужество поднимает его над другим

животным инстинктом - самосохранения личного. Но кроме этого различия

в предмете или области применения эти два вида одного и того же

нравственного начала различаются между собою еще в другом, более

глубоком отношении. Чувство стыда, по самому существу своему,

заключает порицательное суждение о том, чему оно противостоит: то,

чего я стыжусь, самым фактом стыда объявляется мною дурным или не

должным. Напротив, мужественное чувство или поступок могут просто

проявлять природу данного существа и сами по себе вовсе не заключают в

себе осуждения своего противоположного. Поэтому храбрость свойственна

и животным, не имея у них никакого нравственного значения. Усложненная

и развитая функция питании и добывания пищи становится у некоторых

животных хищническим инстинктом разрушения, который иногда может

перевешивать инстинкт самосохранения. Этот перевес одного природного

инстинкта над другим и есть животная храбрость. Ее присутствие или

отсутствие есть не более как природный факт, не связанный внутренне ни

с какою самооценкою. Никому не придет в голову утверждать, что заяц и

курица стыдятся своей боязливости, не стыдятся ее и храбрые звери,

когда им случится иной раз струсить, равно как они не гордятся и

своими подвигами. Непосредственно и у человека качество храбрости не

имеет другого характера. Но в силу нашей высшей природы и привходящей

рефлексии это качество принимает новый смысл, связывающий его с корнем

собственно человеческой нравственности - стыдом. Мужество сознается

человеком не как преобладание только хищнического инстинкта, а как

способность духа возвышаться над инстинктом личного самосохранения,

причем присутствие этой силы духа является добродетелью, а отсутствие

ее осуждается как постыдное. Таким образом, существенное сродство

между стыдливостью и храбростью обнаруживается в том, что недостаток

второй добродетели осуждается по норме первой: отсутствие мужества

становится предметом стыда, чего нельзя сказать в той же силе о других

добродетелях (милосердии, справедливости, смирении, благочестии и т.

д.), отсутствие коих порицается обыкновенно в иных формах. И при

оценке чужих чувств и действий злоба, несправедливость, высокомерие,

нечестие являются нам более ненавистными и возмутительными, нежели

постыдными; это последнее определение специально

131

усвояется лишь малодушию и плотоугодию,* т. е. таким порокам,