Файл: Соловьев.doc

нравственными правилами; а в таком случае не могут устоять и эти

правила, как ни к чему не ведущие, ничем не оправдываемые. Если моя

высшая духовная природа есть только случайное явление, то аскетическая

борьба с плотью вместо усиления моего духовного существа может

привести к его уничтожению, а в таком случае зачем буду я следовать

правилам воздержания и лишать себя реальных удовольствий для пустого

призрака? Точно так же если при отсутствии осмысленного нравственного

порядка в мире наша деятельность на благо ближних может приносить этим

самым ближним вместо желанной пользы только вред, то нравственный

принцип альтруизма упраздняется внутренним противоречием; предполагая,

например, вместе с Шопенгауэром, что сущность мира есть слепая и

бессмысленная воля и что всякое бытие по существу своему есть

страдание, с какой стати буду я усиливаться помогать своим ближним в

деле поддержания их существования, т. е. в деле увековечения их

страдания, при таком предположении логичнее будет из чувства жалости

приложить все

179

старания к тому, чтобы умертвить возможно большее число живых существ.

Сознательно и разумно делать добро я могу только тогда, когда

верю в добро, в его объективное, самостоятельное значение в мире, т.

е., другими словами, верю в нравственный порядок, в Провидение, в

Бога. Эта вера логически первее всех положительных религиозных

воззрений и установлений, равно как и метафизических учений, и она в

этом смысле составляет то, что называется естественною религией.

V

От естественной религии получают свою разумную санкцию все требования

нравственности. Положим, разум прямо говорит нам, что хорошо подчинять

плоть духу, хорошо помогать ближним, признавать права других как свои

собственные; но для того, чтобы слушаться этих внушений разума, нужно

верить в него, верить, что добро, которого он от нас требует, не есть

субъективная иллюзия, что оно имеет действительные основания, или

выражает истину, и что эта "истина велика и превозмогает". Не иметь

этой веры - значит не верить в смысл собственной жизни, значит

отказаться от достоинства разумного существа.

Отсутствие естественной религии нередко бывает мнимое.

Отрицательное отношение к той или другой в данное время и в данном

месте господствующей форме или степени религиозного сознания легко

принимается за полное отрицание. Так, язычники Римской империи

признавали христиан безбожными, и со своей точки зрения они были

правы, так как все их боги действительно отвергались христианством. Но

помимо этого существуют, конечно, и действительные случаи безбожия,

или неверия, т. е. принципиального отрицания чего бы то ни было

высшего над собою - добра, разума, истины. Но факт такого отрицания,

совпадающего с отрицанием нравственности вообще, не может служить

возражением против общеобязательности религиозно-нравственного

принципа, как существование людей бесстыдных и преданных плоти или

людей безжалостных и жестоких ничего не говорит против нравственной

обязательности воздержания и милосердия.

Религиозная нравственность, как и нравственность вообще, не

есть подтверждение всего бывающего, а предписание одного, должного.

Независимо от каких бы то ни было положительных верований и какого бы

то ни было неверия, всякий человек, как разумное существо, должен

180

признавать, что жизнь мира вообще и его собственная в частности имеет

смысл, что, следовательно, все зависит от высшего разумного начала,

силою которого этот смысл держится и осуществляется, а признавая это.

он должен себя ставить в сыновнее положение относительно высшего

начала жизни, т. е. благодарно предаваться его провидению и подчинять

все свои действия "воле отца" /11/, говорящей через разум и совесть.

Как умственные представления о родителях и внешние, практические

отношения к ним изменяются сообразно возрасту детей, но сыновняя

любовь должна пребывать неизменно, так и теологические представления и

способы почитания Небесного Отца многообразно видоизменяются по мере

духовного роста человечества, но религиозно-нравственное отношение -

свободное подчинение своей воли требованиям высшего начала - должно

оставаться всегда и везде безусловно одинаковым.

VI

В нравственности вообще высшие требования не отменяют низшие, а

предполагают их и включают в себя. Казалось бы, это само собою

разумеется; между тем многие не понимали и не понимают этой простой и

ясной истины. Так, по учению некоторых христианских сект, древних и

новых, высшее правило безбрачия отменяет седьмую заповедь, как низшую,

вследствие чего эти сектанты, отрицая брак, охотно допускают все виды

блуда. Очевидно, они заблудились/12/. Подобным образом многие думают, что

высшее правило жалеть все живые существа освобождает их от низшей

обязанности жалеть своих родных и домашних, хотя казалось бы

несомненным, что и эти последние принадлежат также к живым существам.

Еще чаще встречаются такого рода заблуждения в области религиозной

нравственности. Высшие ступени религиозного сознания, будучи

достигнуты, подчиняют себе и этим видоизменяют, но никак не упраздняют

те требования, которые имели силу на степенях низших. Конечно,

человек, имеющий понятие об Отце Небесном, не может относиться к

своему земному отцу так, как младенец, для которого этот последний

есть единственное высшее существо; из этого не следует, однако, что

первая и вторая заповеди упраздняют пятую. Мы не можем теперь

оказывать умершим предкам того религиозного почитания, каким они были

окружены во времена родового быта, но это не значит,

181

что у нас нет никаких обязанностей к умершим. Пусть мы сознаем свою

зависимость от единого Отца Вселенной, но ведь эта зависимость не есть

непосредственная; наше существование несомненно определяется ближайшим

образом наследственностью и окружающей средою. Наследственность -

это предки, а окружающая среда создана ими же. Высшая волн определила

наше существование чрез предков, и, преклоняясь перед ее действием, мы

не можем относиться безразлично к орудиям этого действия. Я знаю, что

если бы я родился среди каннибалов, то и сам был бы каннибалом, и я не

могу не чувствовать благодарности и благоговения к тем людям, которые

своими трудами и подвигами вывели мой народ из дикого состояния и

довели его до той степени культуры, на которой он теперь находится.

Это сделано Провидением через призванных людей. которых нельзя

отделить от их провиденциального дела. Если для меня важно и дорого,

что моей родине, с которою так тесно связано мое существование, дано

быть христианскою и европейскою страною, то я не могу отказать в

благочестивой памяти ни тому киевскому князю, который окрестил Русь,

ни тому северному исполину, который разбил могучими ударами

московско-монгольскую замкнутость и ввел Россию в круг образованных народов, ни

всем тем, которые в разных областях жизни и духа двигали вас по пути,

открытому этими двумя историческими родоначальниками России. Иногда

утверждают, что личность сама по себе ничего не значит в истории, что

сделанное этими людьми все равно было бы сделано другими. Отвлеченно

говоря, конечно, мы могли бы быть рождены другими родителями, помимо

наших настоящих отца и матери, но эта праздная мысль о возможных

родителях не упраздняет наших обязанностей к действительным.

Провиденциальные люди, приобщившие нас к высшей религии и

человеческому просвещению, не были первоначальными созидателями этих

благ. То, что они нам дали, они сами приняли от прежних всемирных

исторических гениев, героев и подвижников, на которых и мы должны

распространять свою благодарную память. Мы должны с наибольшею

полнотою восстановить всю вереницу и духовных своих предков, людей,

через которых Провидение двигало человечество по пути к совершенству.

Благочестивая память о предках обязывает нас к деятельному служению

им. Сущность этого служения, обусловленного сущностью всемирного бытия

вообще, предполагает для своего понимания и теоретическую философию и

эстетику. А здесь можно было только указать нравственную основу и

прин-

182

цип этого дела - благочестивое и благодарное почитание предков.

Такой культ человеческих предков в духе и истине не умаляет религии

единого Отца Небесного, а, напротив, дает ей определенность и

реальность. В этих "избранных сосудах" /13/ почитается и то, что Он вложил в

них; в этих видимых образах невидимого Божества познается и

прославляется оно само. В ком определенные образы воплощенного в

истории провиденциального действия не вызывают благодарности,

благоговения и преклонения, тот еще менее будет отзывчив на чистую

мысль о Провидении. Действительное религиозное отношение к высшему

невозможно для того, кто никогда не испытал чувств, выраженных поэтом:

Когда от хмеля преступлений

Толпа развратная буйна

И рад влачить в грязи злой гений Мужей

великих имена, Мои сгибаются колени

И голова преклонена,

Зову властительные тени

И их читаю письмена.

В тени таинственного храма

Учусь сквозь волны фимиама

Словам наставников внимать

И, забывая гул народный

Вверяясь думе благородная,

Могучим вздохом их дышать. /14/

Г л а в а п я т а я

О добродетелях

I

Каждая из установленных мною нравственных основ - стыд, жалость и

религиозное чувство - может рассматриваться с трех сторон: как

добродетель, как правило действии и как условие известного блага.

Так, в отношении к стыду мы прежде всего различаем людей по природе

стыдливых и бесстыдных, причем первые одобряются, а вторые порицаются;

следовательно, стыдливость признается как хорошее естественное

качество или добродетель. Но тем самым она отвлекается от частных

случаев и возводится в норму или в общее правило действия (а чрез то и

в основание для оценки действий), независимо от присутствия или

отсутствия этой добродетели в том или другом лице. Если стыдливость не

есть что-нибудь хорошее в одном случае и дурное в другом (как,

например, зычный

183

голос хорош в народном собрании и дурен в комнате спящего больного),

если стыдливость сама по себе есть добро, то разум требует от нас во

всяком случае поступать сообразно с нею, именно воздерживаться от всех

действий постыдных, т. е. выражающих преобладание низшей природы над

высшею, и упражняться в действиях противоположного характера.

Сообразное этому правилу поведение в результате приводит к постоянному

самообладанию, к свободе духа и к его власти над материальным бытием,

т. е. к состоянию, дающему нам некоторое высшее удовлетворение, или

представляющему собою нравственное благо.

Таким же образом способность к жалости, или сострадательность (в

противоположность эгоизму, жестокости и злости), есть, во-первых,

хорошее личное качество или добродетель; поскольку она признается

таковою или одобряется, она дает норму для альтруистической

деятельности по правилам справедливости и милосердия, а такая

деятельность приводит к нравственному благу истинной общественности

или солидарности с другими, окончательно - со всеми живыми существами.

Точно так же признательное чувство к тому высшему, от чего мы

зависим, будучи естественным основанием добродетели, называемой

благочестием, дает тем самым и разумное правило религиозного

поведения; оно же приводит к нравственному благу солидарности с