Файл: Соловьев.doc

реальной родовой солидарности, никак не следует, чтобы оно било то же,

что эгоизм.

217

многие желают лишь того, что им доставляет непосредственное

удовольствие, и находят это свое удовольствие в предметах совершенно

бесполезных и даже вредных - в пьянстве, карточной игре, порнографии и

т. п. Конечно, и к таким людям можно обращаться с проповедью общего

блага, но при этом необходимо основываться на чем-нибудь другом, а

никак не на их собственных желаниях.

Далее, и те люди, которые признают преимущество пользы или

прочного удовлетворения над минутными наслаждениями, полагают свою

пользу совсем не там, где указывает утилитаризм. Скупец отлично

понимает, что все мимолетные удовольствия суть прах и тлен перед

настоящими прочными благами, которые он и заключает в прочный

несгораемый сундук, и в распоряжении утилитаристов нет таких

аргументов, которые заставили бы его опорожнить этот сундук для целей

филантропических. Скажут ли они ему, что собственная польза требует

согласовать свои выгоды с выгодами ближних? Но ведь он исполнил это

требование. Положим, в самом деле, что он добыл свое богатство, давая

деньги в рост; это значит, что он оказывал услуги своим ближним,

помогал им в нужде, ссужая деньгами. Он рисковал своим капиталом и за

это получал известную прибыль, а они теряли эту прибыль, но зато

пользовались чужим капиталом в то время, когда не имели собственного.

Все дело происходило к обоюдной выгоде, и обе стороны беспристрастно

судили между своими и чужими интересами. Почему же, однако, ни Милль,

ни кто-либо из его единомышленников не согласится признать поведение

этого благоразумного ростовщика настоящим образчиком утилитарной

морали? Потому ли, что, накопляя деньги, он ими не пользовался? Это

неверно: он ими пользовался в наибольшей мере, находя высочайшее

удовлетворение в чувстве обладания своими сокровищами и в сознании

своего могущества (см. "Скупой рыцарь" Пушкина) ; притом, чем больше

накопленное богатство, тем более пользы может оно впоследствии принести

другим людям; так что и с этой стороны своя и чужая выгоды оказываются

уравновешенными.

Если утилитаристы не согласны признать деятельность

благоразумного ростовщика за нормальную человеческую

деятельность, то это объясняется лишь тем, что их требования в

сущности идут гораздо дальше простого соглашения

своей пользы с чужою: они требуют, чтобы человек жертвовал своею

личною выгодой в пользу общего блага и в этом находил свою истинную

пользу. Но такое требование, прямо противоречащее понятию "своей

пользы", обусловлено

218

метафизическими предположениями, совершенно чуждыми доктрине чистого

утилитаризма, а помимо них оно вполне произвольно.

Действительные случаи самопожертвования происходят или 1) в силу

непосредственного движения симпатических чувств, когда, например,

кто-нибудь без всяких размышлений, с опасностью собственной жизни

спасает погибающего; или 2) в силу сострадательности, составляющей

постоянно господствующее свойство характера, как, напр., у людей, по

личной склонности посвящающих свою жизнь служению страждущим; или 3) в

силу высокоразвитого сознания нравственного долга; или, наконец, 4) в

силу религиозного вдохновения какою-нибудь идеей. Все эти мотивы вовсе

не зависят от соображений пользы. Люди, над волею которых эти

побуждения, порознь или в совокупности, имеют достаточную силу, будут

жертвовать собою для блага других, нисколько не нуждаясь в основаниях

иного рода*.

Но есть множество людей без природной доброты, без способности к

нравственным и религиозным увлечениям, без ясного сознания долга и без

восприимчивости к голосу совести. Вот именно на таких людях

утилитаризм и должен бы был показать свою силу, убеждая их в том, что

истинная польза их состоит в служении общему благу даже до самопожертвования.

Но это явно невозможно, ибо эти люди именно тем и

отличаются, что полагают свою пользу не в благе других, а

исключительно в своем эгоистическом благополучии.

Под пользою в отличие от удовольствия разумеется прочное или

обеспеченное удовлетворение, и было бы совершенно нелепо доказывать

практическому материалисту, что, полагая жизнь свою за ближних или за

идею, он этим обеспечивает себе прочное удовлетворение своих, то есть

материальных, интересов.

Ясно, что утверждаемая утилитаризмом связь между тою пользою,

которую всякий желает для себя, и тою, которую это учение считает

настоящею или истинною, есть лишь грубый софизм, основанный на двояком

значении слова "польза". Берется сначала та аксиома, что всякий хочет

того, что его удовлетворяет, далее все фактическое многообразие

предметов и способов удовлетворения обозначается общим термином

"польза", затем под этот термин подстав-

______________________

* Есть еще пятый возможный мотив - загробный интерес, желание

приобрести вечное райское блаженство. Это побуждение, хотя утилитарное

в широком смысле, связано опять-таки с предположениями другого

порядка, принципиально отвергаемыми современною доктриной пользы.

219

ляется совершенно новое понятие общего блага, которому дается тоже

название пользы, и на этом тождестве термина при различии и даже

противоположности самих понятий строится то умозаключение, что так как

всякий желает себе пользы, а польза состоит в общем благе или

наибольшем благополучии всех, то всякий должен желать этого общего

блага и служить ему. Но на самом деле та польза, которую желает себе

всякий, не имеет необходимого отношения к всеобщему благополучию, а та

польза, которая состоит в общем благополучии, не есть та, которую

желает всякий, и одной подтасовки понятий недостаточно, чтобы

заставить кого-нибудь хотеть не того, чего ему на самом деле хочется,

или находить свою пользу не в том, в чем он ее действительно находит.

Различные видоизменения утилитарной формулы не делают ее более

убедительною. Так, исходя из понятия пользы как прочного

удовлетворения, можно утверждать, что личное счастье не дает прочного

удовлетворения, так как оно связано с предметами случайными и

преходящими, тогда как общее благо человечества, поскольку оно

относится и ко всем будущим поколениям, есть предмет неизменно

пребывающий, и потому служение ему может удовлетворять прочным

образом. Если этот аргумент обращен ко "всякому", то всякий может на

него возразить следующее. "Пусть устройство моего личного счастья не

даст мне прочного удовлетворения, но забота о счастье будущего

человечества не дает мне вовсе никакого удовлетворения, ибо я никак не

могу удовлетвориться таким благом, которое если и будет когда-нибудь

существовать, то во всяком случае не как мое благо, так как меня при

этом, наверное, не будет; поэтому если в личном благополучии нет для

меня пользы, то в благополучии всеобщем и подавно: как могу я искать

себе пользу в том, чем я заведомо никогда не буду пользоваться?"

Истинная мысль, к которой тяготеет утилитаризм в лучших своих

представители, есть идея солидарности всего человечества, вследствие

чего частное благополучие каждого человека связано с всеобщим

благополучием. Но эта идея не имеет своих корней в почве утилитаризма

и не вмещается, как практический принцип, в пределах утилитарного и

вообще эвдемонистического образа мыслей. Можно даже вполне признавать

истину всеобщей солидарности и те последствия, которые из нее вытекают

по естественному порядку вещей, не выводя, однако, отсюда никакого

нравственного правила для своего поведения. Так, напр., распутный

богач, живущий исключительно в свое собственное

220

удовольствие и никогда не ставящий благо ближних целью своих действий,

может, однако, не без основания указывать на то, что в силу

естественной связи вещей его изысканная роскошь способствует развитию

промышленности и торгов. ли, наук и художеств и дает заработок

множеству неимущих людей. Всеобщая солидарность, как естественный

закон, существует и действует чрез отдельных лиц независимо от их -

. воли и поведения, и если я, заботясь только о своей личной пользе,

невольно содействую пользе общей, то чего же еще от маня больше

требовать с точки зрения утилитаризма? А с другой стороны, всеобщая

солидарность далеко не есть то же самое, что всеобщее благополучие. Из

того, что человечество солидарно в себе, вовсе не следует, что оно

должно быть непременно. Счастливым: оно может быть солидарным в

бедствиях и гибели. Поэтому если я и сделал идею всеобщей солидарности

практическим правилом моего собственного поведения и в силу этого

жертвую своими личными выгодами для общего блага, а между тем

человечество осуждено на гибель и его "благо" оказывается обманом, то

какая от моего самопожертвования будет польза и мне, и самому

человечеству? Таким образом, если бы и было возможно идею всеобщей

солидарности, в смысле практического правила, связать внутренне с

принципом утилитаризма, то это было бы для него совершенно бесполезно.

Утилитаризм есть высшая форма эвдемонистических взглядов, и

несостоятельность этой доктрины есть осуждение всей той практической

философии, которая своим высшим началом ставит благо в смысле

благополучия или своекорыстного удовлетворения. Кажущаяся реальная

всеобщность и необходимость этого принципа, состоящая в том, что все

непременно желают себе благополучия, оказывается совершенно мнимою,

ибо 1) общее название блага или благополучия относится в

действительности к бесконечному множеству различных предметов,

несводимых ни к какому внутреннему единству, а 2) всеобщее стремление

к собственному благополучию (в каком бы смысле ни разумелось это

слово) ни в каком случае не заключает в себе ручательства и условий

для достижения этой цели. Таким образом, принцип благополучия остается

только требованием и, следовательно, не имеет никакого преимущества

перед принципом должного, или нравственного, добра, единственный

недостаток которого состоит ведь именно в том, что он может оставаться

только требованием, не имея собственной силы необходимого

осуществления. Напротив, при этом общем недостатке нравственный

принцип имеет перед

221

эвдемонистическим огромное преимущество внутреннего достоинства,

идеальной всеобщности и необходимости, ибо нравственное добро,

определяемое не личным произволом, а всеобщим разумом и совестью, есть

по необходимости одно и то же для всех, тогда как под благополучием

всякий имеет право понимать все, что ему угодно.

Итак, у нас пока только два требования - разумное требование

долга и природное требование благополучия - 1) все люди должны быть

добродетельны и 2) все люди хотят быть счастливыми. Оба эти требования

имеют естественные опоры в существе человека, но оба не заключают в

себе достаточных оснований или условий для своего осуществления, при

этом они фактически не связаны между собою, весьма обыкновенно

противоречат друг другу, и попытка принципиального их соглашения (в

утилитаризме) не выдерживает критики.

Требования эти неравного достоинства, и если бы в качестве

принципа практической философии приходилось выбирать между

недостаточно сильною, но зато ясною, определенною и возвышенною идеей

нравственного добра и столь же бессильною, но, сверх

того, неясною, неопределенною и низменною идеей благополучия, то,

конечно, все разумные основания были бы в пользу первой.

Но прежде чем утверждать печальную необходимость такого выбора,

вникнем глубже в общую нравственную основу человеческой природы,