Файл: Соловьев.doc

новая мучительная погоня за обманом. При невозможности достигнуть

настоящего удовольствия следует стараться об избавлении себя от

неудовольствий, а для этого вернейшее средство - умереть. Так заключал

Игезий, за что и был прозван внушителен смерти /3/

Но и независимо от таких крайних заключений несостоятельность

"удовольствия", как принципа, ясна из анализа самого понятия.

III

Простое стремление к удовольствию не может быть принципом

деятельности, потому что само по себе оно неопределенно и

бессодержательно, а свое действительное, но совершенно неустойчивое

содержание имеет только в случайных предметах, его вызывающих. В

бесконечном многообразии всевозможных приятных состояний общим и

необходимым оказывается только то, что момент достижения какой бы то

ни было цели, или желанного предмета, непременно ощущается и заранее

представляется как удовольствие, т. е. как удовлетворенное или

успокоенное желание. Но эта крайне элементарная психологическая истина

не содержит в себе ни малейшего указания ни на свойство желанного, ни

на способы его достижения, и то, и другое остаются во всем своем

эмпирическом разнообразии и случайности, и точка зрения удовольствия

не дает нам сама по себе никакого действительного определения того

высшего блага, которому должны быть подчинены все прочие, а

следовательно, и никакого принципа и правила для деятельности. Дело

будет еще яснее, если мы возьмем удовольствие не в его общем понятии,

как удовлетворенное

208

желание, а в его конкретных состояниях, т. е. в тех или других

ощущениях приятности. Будучи лишь следствием стремления, достигшего

своей цели, а не целью, такие состояния не бывают желательны сами по

себе. Желаются известные, определенные реальности, а не приятные

ощущения, от них происходящие. Для голодного и жаждущего хлеба и вода

суть прямо вожделенные предметы, а не средство для получения вкусовых

удовольствий. Конечно, мы по опыту знаем, что есть, когда голоден,

очень приятно, но младенец стремится сосать прежде всякого опыта; и

потом по достижении известного возраста у него возникают очень сильные

желания таких предметов, действительная приятность которых им еще

вовсе не изведана. Прибегать в этом случае к "наследственности"

совершенно бесполезно, и о тогда по восходящим степеням родства

пришлось бы добраться до химических молекул, о которых едва ли кто

решится утверждать, что они стремятся вступать в определенные

соединения единственно лишь в силу воспоминания о приятности прежних

подобных соединений. Напомним еще обстоятельство, не позволяющее

отождествлять благо с фактом удовольствия. Всякому по опыту известно,

что степень желательности каких-либо предметов или состояний далеко не

всегда соответствует степени реальной приятности ощущений, ими

доставляемых. Так, при сильном эротическом влечении к определенному

лицу другого пола факт обладания именно этим лицом желается как

величайшее блаженство, перед которым исчезает желательность обладания

всяким другим лицом, между тем реальная приятность, доставляемая

этим с бесконечно-желательным фактом, наверное, ничего общего с

бесконечностью не имеет и приблизительно равна приятности всякого

иного удовлетворения данных инстинктов. Вообще желательность тех или

других предметов, или их значение как благ, определяется не

последующими субъективными состояниями удовольствия, а объективными

взаимоотношениями этих предметов с нашею телесною или душевною

природою, причем источники и свойства этих отношений большею частью не

сознаются нами с достаточною ясностью, а обнаруживают лишь свое

действие в виде слепого влечения.

Но если удовольствие не есть сущность блага, или желанного как такого,

то оно во всяком случае есть его постоянный признак. Каковы бы ни были

основные причины желательности данных предметов и состояний,

являющихся нам как блага, во всяком случае несомненно, что достигнутое

благо или исполненное желание всегда сопро-

209

вождается ощущением удовольствия, которое, таким образом, будучи

неразрывно связано с действительным благом вообще, как его необходимое

последствие, может служить и для определения высшего блага, по крайней

мере в смысле практического принципа.

Высшее благо с этой точки зрения есть такое состояние, которое

доставляет наибольшую сумму удовлетворения. Сумма же эта определяется

не только прямо - чрез сложение приятных состояний, но и косвенно -

чрез вычитание состояний неприятных. Другими словами, высшее

благополучие состоит в обладании такими благами, которые в

совокупности, или в окончательном результате, доставляют maximum

наслаждения и minimum страдания. Деятельным началом является здесь не

простое стремление к непосредственному удовольствию, а благоразумие,

оценивающее различные удовольствия и выбирающее между ними те, которые

более прочны и обеспечены от страдания. Благополучным или счастливым

признается здесь не тот, кто в данную минуту испытывает сильнейшее

наслаждение, а тот, чья жизнь в общем представляет постоянный перевес

приятных состояний над мучительными, кто в итоге более наслаждается,

чем страдает. " Благоразумный, - говорит Аристотель, гонится за

беспечальным стоянием, а не за приятным. /4/

Такова точка зрения эвдемонизма в

собственном смысле, или эвдемонизма благоразумного. Последователь

этого учения не будет "валяться в тине умственных удовольствий",

разрушающих душу и тело. он находит свое благополучие главным образом

в тех высших наслаждениях, умственных и эстетических, которые при

наибольшей прочности связаны с наименьшим страданием.

IV

Несмотря на свою сравнительную благовидность, эвдемонизм благоразумия

разделяет общую судьбу всякого эвдемонизма: и он оказывается лишь

мнимым принципом.

* Независимо от всякого принципиального пессимизма избавление от

страданий имеет с эвдемонистической точки зрения больше значения, чем

положительный факт удовольствия. Страдания от неудовлетворения сильно

индивидуализированной половой страсти доводящие нередко до

самоубийства, без сравнения более значительны, нежели приятность

удовлетворения. которое может быть признано великим благом, лишь

поскольку оно избавляет от тех великих страданий.

210

Когда благо определяется как благополучие, то все дело в, его

достижении и прочном обладании; но ни то, ни другое не может быть

обеспечено никаким благоразумием. Наша жизнь и судьба зависят от

причин и деятелей, не подвластных решениям и мерам нашей житейской

мудрости; и большею частью благоразумный эгоист только теряет случаи

действительных, хотя и мимолетных удовольствий, нисколько не

приобретая через это прочного благополучия. Непрочность всех благ тем

более здесь фатальна, что человек, в отличие от животных, заранее о

ней знает: неизбежное в будущем крушение всякого счастья бросает свою

тень и на минуты настоящего наслаждения. Но и в тех редких случаях,

когда благоразумное пользование жизнью действительно доставляет

количественный перевес беспечальных состояний над тяжелыми и

мучительными, торжество эвдемонизма есть только кажущееся, ибо оно

основано на произвольном исключении из счета качественного момента

наших душевных состояний (разумею качество даже не в моральном смысле,

который пока может быть спорным, а только в психологическом, или,

точнее, психофизическом, именно степень напряженности приятных

ощущений). Несомненно, что самые сильные, захватывающие наслаждения

суть все-таки не те, которые рекомендуются благоразумием, а те,

которые связаны с дикими страстями, пусть и здесь во многих случаях

приятность удовлетворения несоразмерна силе желания, но все-таки она

несравненно напряженнее всех тех ощущений, которые даются при

умеренном и аккуратном пользовании жизнью. Когда благоразумие внушает

нам, что страсти ведут к гибели, то, вовсе не оспаривая этой истины,

мы можем только напомнить другую:

Все, все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья... /5/

На это нельзя ничего возразить с точки зрения эвдемонистической. На

каком основании буду я отказываться от "неизъяснимых наслаждений" в

пользу какого-то скучного благоденствия? Страсти ведут к гибели, но

разве благоразумие избавляет от гибели? Где тот человек, который

посредством одного благоразумного поведения одержал победу над

смертью?

Голос страстей может оказаться неправым лишь перед чем-нибудь высшим.

Он умолкает перед небесными громами, но его не в силах заглушить вялые

речи благоразумия.

Удовлетворение страстей, ведущих к гибели, не может

211

быть, конечно, высшим благом; но оно может с общей точки зрения

эвдемонизма иметь решительное преимущество над невинными

удовольствиями хорошего поведения, не избавляющего от гибели. Положим,

умственные и эстетические удовольствия не только невинны, но и

возвышенны; однако это их достоинство связано с такими ограничениями,

которые не позволяют и за этими благами признать значение высшего

блага.

1. Эти "духовные" удовольствия по существу своему доступны

только для людей с тонким эстетическим и умственным развитием, т. е.

во всяком случае для немногих, тогда как высшее благо необходимо

должно быть всеобщим. Никакой прогресс демократических учреждений не

даст ослу способности находить удовольствие в симфониях Бетховена и не

заставит свинью, не знающую вкуса даже в апельсинах, наслаждаться

сонетами Данте и Петрарки или поэмами Шелли.

2. И для тех, кому доступны умственные и эстетические

наслаждения, они недостаточны. Относясь лишь к определенным душевным

способностям и силам и не касаясь других, они не могут наполнить целую

жизнь. Только теоретическая, созерцательная сторона человека

оказывается тут более или менее удовлетворенною, а деятельная,

практическая жизнь лишена всякого твердого руководства. Умственные и

эстетические блага, как предметы чистого созерцания, не воздействуют

на жизненное хотение.

Мы не хотим небесных звезд" -

Любуясь их красой. /6/

И потому у людей, с эвдемонистической точки зрения ставящих выше

всего науку и искусство (т. е. наслаждение ими), практическая воля

остается без господствующего определения, и слепые страсти

беспрепятственно овладевают ею, показывая несостоятельность

благоразумного эвдемонизма как правящего начала жизни.

3. Эта несостоятельность сказывается еще в его бессилии против

теоретического скептицизма, подрывающего ценность самих предметов

умственной и художественной деятельности. Положим, я нахожу настоящее

наслаждение в созерцании красоты и в исследовании истины, но мой

рассудок - высший авторитет для "благоразумного" эвдемониста - говорит

мне, что красота есть субъективный призрак, а истина недоступна

человеческому познанию, мое наслаждение этим отравлено, а для

последовательного ума становится совсем невозможным. Но и без такой

после-

212

довательности ясно, что наслаждение заведомым обманом не может разумно

утверждаться как высшее благо.

4. Но, положим, наш эпикуреец чужд такого скептицизма и безотчетно

предается наслаждениям мысли и творчества, не спрашивая об

окончательном значении их предметов. Для него эти "духовные блага"

могут казаться вечными; но его собственная способность ими

наслаждаться во всяком случае далека от этого свойства, она разве

только на немного переживает способность к чувственным наслаждениям.