Файл: Соловьев.doc

Между тем именно прочность или долговечность удовольствий есть

основное притязание благоразумного эвдемонизма, главное предполагаемое

его преимущество перед простым стремлением к непосредственно

приятному. Конечно, если бы наши удовольствия были пребывающими

реальностями, которые можно было бы накоплять как имущество, то

благоразумный эвдемонист, придя в дряхлость, мог бы все-таки считать

себя более богатым, чем какой-нибудь беспутный прожигатель жизни,

преждевременно погибший. Но так как на самом деле прошедшие

наслаждения суть только воспоминания, то наш мудрый эпикуреец, если

только он останется до смерти верен эвдемонистической точке зрения,

наверное, пожалеет, что ради слабого воспоминания о невинных радостях

ума и эстетического вкуса он пожертвовал случаями наслаждений, гораздо

более интенсивных, которые, как неиспытанные, возбуждают и в эту

минуту его желание - неисполнимое и мучительное. Мнимое превосходство

благоразумного эвдемонизма над простым прожиганием жизни держится лишь

на логически-непозволительном смешении двух точек зрения. Одно из

двух: или мы имеем в виду настоящий момент наслаждения, и в таком

случае нужно отказаться от благоразумия, свойственного даже животным;

или же мы соображаем последствия своих поступков в будущем, и в этом

случае спрашивается: какой же именно момент будущего мы должны

полагать в основание своего расчета? Было бы явно бессмысленно брать

какой-нибудь другой момент, кроме последнего, выражающего итог всей

жизни, но в этот последний предсмертный момент весь эвдемонистический

расчет сводится к нулю, и всякое возможное преимущество благоразумных

наслаждении перед безумными (с эвдемонистической точки зрения)

совершенно исчезает. Так как все наслаждения, становясь прошедшими,

перестают быть наслаждениями, и это заранее известно, то понятие

"сумма наслаждений" лишено действительного смысла: сумма нулей

нисколько не больше простого нуля.

213

V

Если обладание внешними благами - как в виде наслаждения настоящей

минуты, так и в виде более прочного счастья, мнимо обеспеченного

благоразумием, оказывается обманчивым и несостоятельным, то не

заключается ли истинное благополучие, или высшее благо, в свободе от

тех внешних стремлений и привязанностей, которые, обманывая и

порабощая человека, делают его несчастным? Все внешние блага или

оказываются не стоящими желания, или еще раньше обнаружения своей

существенной неудовлетворительности эти мнимые блага, завися от

внешних причин, не находящихся во власти человека, отнимаются у него,

делая его вдвойне несчастным. Никто не может быть избавлен от

несчастия, следовательно, не может быть счастливым, пока его воля

связана с такими предметами, обладание которыми для него случайно.

Если истинное благополучие есть состояние прочной удовлетворенности,

то истинно благополучным может быть лишь человек, находящий себе

удовлетворение в том, что не может быть у него отнято, т. е. в себе

самом.

Пусть только человек будет внутренне свободен от привязанности

к внешним и случайным предметам, и он будет неизменно удовлетворен и

благополучен. Не подчиняясь ничему постороннему, всецело обладая самим

собою, он обладает всем, и даже больше, чем всем. Если я свободен от

хотения известной вещи, то я в большей степени ее господин, чем тот,

кто обладает ею с желанием; если я равнодушен к власти, я больше, чем

властитель, к ней привязанный; если я равнодушен ко всему миру, я выше

всемирного владыки.

Этот принцип самодостаточности, выражая безусловное

требование, имеет на самом деле лишь отрицательную и условную силу.

Во-первых, его действие обусловлено теми самыми внешними благами,

которые он отрицает. Пока человек к ним привязан, освобождение от этой

привязанности желательно для его высшего сознания и дает содержание

его деятельности. Точно так же, пока человек чувствителен к случайным

страданиям внешней жизни, торжество над ними, непоколебимость в

бедствиях может давать ему высшее удовлетворение. Но когда он

возвысился над привязанностью к внешним благам и над страхом внешнего

злополучия, то в чем же будет состоять положительное содержание его

жизни? Неужели только в чувстве услаждения этою победою? Но тогда

принцип самодостаточности превращается в пустое самодовольство,

214

вместо грандиозного получает комический характер. При этой

неудовлетворительности окончательного результата нет надобности

настаивать на том, что сила духа, необходимая для его достижения,

дается не всякому, да и у того, кому дается, не сохраняется всегда до

конца, так что принцип самодостаточности не имеет в самом себе

достаточной силы своего осуществления, оказываясь и с этой стороны

лишь мнимым принципом. Освобождение от рабства низшим, случайным

благам может быть только условием для получения высшего блага, а не

самим этим благом; храм, из которого выброшены идолы, его наполнявшие,

через это одно не становится еще святынею Божией, сам по себе он

остается только пустым местом *.

VI

Личность человеческая не находит окончательного себе удовлетворения

или благополучия ни во внешних житейских благах, ни в себе самой (т.

е. пустой форме самосознания). Единственный для нее выход

представляется, по-видимому, в том соображении, что человек не есть

только отдельная особь, но и часть собирательного целого и что свое

настоящее благополучие, положительный интерес своей жизни он находит в

служении общему благу или общей пользе.

Таков принцип утилитаризма, находящийся в очевидном соответствии

с нравственным принципом альтруизма, который требует жить для других,

помогать по возможности всем и служить чужому благу как своему

собственному. По мысли самих представителей утилитаризма, их учение

должно в практическом применении совпадать с альтруистическою моралью,

или с заповедями справедливости и милосердия. "Я должен, пишет,

например, Милль, опять повторить то, что противники утилитаризма

редко имеют справедливость за ним признать, именно, что счастье

(happiness), образующее утилитарное мерило правильного поведения, не

есть собственное счастье действующего лица (в отдельности взятого), а

счастье всех тех, к кому относится его деятельность. Между своим

собственным счастьем и

________

* Принцип самодостаточности в практическом применении

совпадает отчасти с нравственным принципом аскетизма; но существенное

различие между ними в исходной точке или первоначальном мотиве,

который в аскетизме есть стремление к преобладанию духа над плотью в

смысле должного отношения человека к тому, что ниже его, тогда как

требование самодостаточности исходит из стремления к благополучию, так

что этот принцип автаркия может быть правильно обозначен как

эвдемонистический аскетизм.

215

счастьем других он, по требованию утилитаризма, должен быть так же

беспристрастным, как если бы он был незаинтересованным и благосклонным

зрителем. Этика пользы находит всецелое выражение своего духа в

золотом правиле Иисуса Назаретского. Поступать так, как желаешь, чтобы

с тобой поступали, и любить ближнего, как самого себя, вот что

составляет идеальное совершенство утилитарной нравственности /7/

Не оцененное Миллем различие между этими двумя принципами - утилитарным и

альтруистическим - состоит в том, что правило жить для других

предписывается альтруизмом как должное отношение человека к подобным

ему, или как нравственный долг в силу чистой идеи добра, тогда как по

учению утилитаризма человек хотя и должен служить общему благу и

беспристрастно судить между своими и чужими интересами, но в последнем

основании лишь потому, что такое отношение (будто бы) всего полезнее

или выгоднее ему самому, так что нравственная деятельность не

нуждается в каком-нибудь особом, самостоятельном принципе,

противоположном эгоизму, а есть следствие того же эгоизма, правильно

понятого; а так как эгоизм есть у всякого, то утилитарная мораль

годится для всех без исключения и, таким образом, имеет в глазах своих

последователей преимущество перед моралью прямого альтруизма,

утверждается ли этот последний в силу простого симпатического чувства

или же во имя чистого долга С этим связано другое преимущество

утилитаризма, по мнению его сторонников, а именно: они утверждают, что

этот принцип совершенно соответствует действительному историческому

происхождению нравственных чувств и идей которые все явились лишь

результатом последовательно расширяемых и развиваемых соображений

собственной пользы, так что самая высокая система нравственности есть

лишь наиболее сложная трансформация первоначальных побуждений

себялюбия. Если бы это утверждение и было справедливо, то вытекающее

отсюда преимущество для утилитаризма было бы все-таки лишь кажущимся.

Из того, что дуб происходит от желудя, а желудями кормят свиней, никак

не следует, чтобы и сами дубы могли служить пищею свиньям. Точно так

же, предполагая, что высшее нравственное учение имеет генетическую

связь с эгоизмом, т. е. произошло из него путем последовательных

видоизменений в прошедшем, мы не имеем права заключать, что эта высшая

мораль и в настоящем, совершенном своем виде может опираться на

своекорыстие, или быть пригодною и для

216

эгоистов. Очевидный опыт этому противоречит: большинство людей - ныне,

как и во все времена, находили для себя более полезным отделять свою

пользу от пользы общей. А с другой стороны, самое предположение о

первоначальном значении себялюбия, единственного основания всякой

деятельности, противоречит истине.

Взгляд на происхождение нравственности из индивидуального эгоизма

достаточно опровергается тем простым фактом, что именно первоначально

господствующее значение в жизни существ принадлежит не

индивидуальному, а родовому самоутверждению, которое для отдельных

особей есть самоотречение. Какую пользу себе или какое удовлетворение

своему индивидуальному эгоизму может находить птица, полагающая свою

жизнь за птенцов, или рабочая пчела, умирающая за общую матку?

Решительное преобладание индивидуальных побуждений над родовыми и

вместе с тем возможность принципиального и последовательного

своекорыстия являются лишь в человечестве на известной ступени

развития личного сознания, а поэтому и утилитаризм, поскольку он

требует от личности самоограничения и самопожертвования не во имя

каких-нибудь более сильных, чем она сама, начал, а лишь во имя ее

собственного правильно понятого себялюбия, такой утилитаризм может

иметь смысл лишь как практическое учение, обращенное к отдельным людям

в данном состоянии человечества. С этой только стороны нам и следует

его здесь рассмотреть, тем более что вопросы об эмпирическом

происхождении тех или других чувств и понятий не относятся прямо к

предмету нравственной философии.

VII

"Всякий желает себе пользы; но польза всякого состоит в том, чтобы

служить общей пользе; следовательно, всякий должен служить общей

пользе". В этой формуле чистого утилитаризма верно только заключение,

но его действительные основания вовсе не содержатся в тех двух

посылках, из которых оно здесь выводится: эти две посылки неверны сами

по себе и притом поставлены в ложное соотношение между собою.

Неверно, будто всякий желает своей пользы, ибо весьма " О

первоначальном характере самоотречения, или "борьбы за жизнь других"

(struggle for life of others), см. в особенности Непгу Drummond Ascent

of Man. Из того, что самоотречение особи в пользу рода основано на