Файл: Соловьев.doc

несовершением которых этот закон удовлетворяется, не требуя ничего

дальше: если и достал в срок должные деньги и передал их кредитору,

если я никого физически не убил и не ограбил и т.д., то закон

удовлетворен мною, и ему ничего больше от меня не нужно. И в этой

противоположности между нравственным и юридическим законом нет

никакого противоречия: требование нравственного настроения не

только не исключает внешних поступков, но вообще прямо предполагает

их, как свое доказательство или оправдание: никто не поверит

внутреннему милосердию человека, когда оно не проявляется ни в каких

внешних, делах благотворения. А с другой стороны, и предписание

определенных действий нисколько не отрицает соответствующих им

внутренних состояний, хотя и не требует их непременно. И нравственный,

и юридический закон относятся, собственно, к внутреннему существу

человека, к его воле, но первый берет эту волю в ее общности и

всецелости, а второй - лишь в ее частичной реализации по отношению к

известным внешним фактам, составляющим собственный интерес права,

каковы неприкосновенность жизни и имущества всякого человека и т. д. С

точки зрения юридической важно именно объективное выражение нашей воли

в совершении или недопущении известных. деяний. Это есть другой

существенный признак права, и если оно первоначально определилось как

некоторый минимум нравственности, то, дополняя это определение, мы

можем сказать, что право есть требование реализации этого минимума, т.

е. осуществления определенного минимального добра, или, что то же,

действительного устранения известной доли зла, тогда как интерес

собственно нравственный относится непосредственно не к внешней

реализации добра, а к его внутреннему существованию в сердце

человеческом. 3) Через это второе различие проистекает и третье.

Требование нравственного совершенства, как внутреннего

449

состояния, предполагает свободное или добровольное исполнение, всякое

принуждение, не только физическое, но и психологическое, здесь по

существу дела и нежелательно и невозможно; напротив, внешнее

осуществление известного закономерного порядка допускает прямое или

косвенное принуждение, и, поскольку здесь прямою и ближайшею целью

признается именно реализация, внешнее осуществление известного блага -

например, общественной безопасности, постольку принудительный характер

закона становится необходимостью, ибо никакой искренний человек не

станет серьезно уверять, что одним словесным убеждением можно сразу

прекратить все убийства, мошенничества и т. д.

VI

Соединяя вместе указанные три признака, мы получаем следующее

определение права в его отношении к нравственности: право есть

принудительное требование реализации определенного минимального добра,

или порядка, не допускающего известных проявлений зла.

Теперь спрашивается: на чем основано такое требование и совместим ли

этот принудительный порядок с порядком чисто нравственным, который,

по-видимому, самым существом своим исключает всякое принуждение? Раз

совершенное добро утверждается в сознании как идеал, то не следует ли

предоставить каждому свободно реализовать его в меру своих

возможностей? Зачем возводить в закон принудительный минимум

нравственности, когда требуется свободно исполнять ее максимум? Зачем

с угрозою объявлять: не убей, когда следует кротко внушать: не

гневайся ? /7/

Все это было бы справедливо, если бы нравственная задача была

теоретическою и если бы совершенное добро было совместимо с

эгоистическим бесстрастием, или равнодушием к страданиям ближних. Но

так как в истинное понятие добра непременно входит альтруистическое

начало с требованием соответствующего дела, т. е. сострадание к

бедствиям других, побуждающее деятельно избавлять их от зла, то

нравственная обязанность никак не может ограничиваться одним сознанием

и возвещением совершенного идеала. По естественному ходу вещей,

которого не должно одобрять и утверждать, но с которым только

ребячество может не считаться, пока одни стали бы добровольно

стремиться к высшему идеалу и совершенствоваться в бесстрастии, другие

беспрепятственно упражнялись бы

450

в совершении всевозможных злодейств и, конечно, истребили бы первых

прежде, чем те могли бы достигнуть высокой степени нравственного

совершенства. Да и независимо от этого, если бы даже люди доброй воли

были каким-нибудь чудом охранены от истребления со стороны худших

людей, сами эти добрые люди оказались бы, очевидно, недостаточно

добрыми, поскольку соглашались бы ограничиваться одними хорошими

разговорами о добре вместо того, чтобы деятельно помогать своим

ближним в ограждении их от крайних и губительных захватов зла.

Нравственный интерес требует личной свободы как условия, без которого

невозможно человеческое достоинство и высшее нравственное развитие. Но

человек не может существовать, а следовательно, и развивать свою

свободу и нравственность иначе как в обществе. Итак, нравственный

интерес требует, чтобы личная свобода не противоречила условиям

существования общества. Этой задаче не может служить идеал

нравственного совершенства, предоставленный свободному личному

достижению, ибо он для насущной, практической цели дает и слишком

много, а вместе с тем и слишком мало - слишком много в смысле

требования и слишком мало в смысле исполнения. Этот идеал от

признающего его требует любви к врагам, но он не может заставить не

признающего его требований воздерживаться хотя бы только от убийств и

грабежей. И если прямолинейный моралист скажет: не нужно нам

воздержания от злодейств, если оно не добровольно, то он впадет в

явную несправедливость, забывши справиться на этот счет у ограбленных

и у семейств убитых, как будто претерпленная ими обида есть основание

для их окончательного бесправия. Между тем нравственный закон дан

человеку, "чтобы он жив был им", /8/ и без существования человеческого

общества нравственность есть только отвлеченное понятие. Но

существование общества зависит не от совершенства некоторых, а от

безопасности всех. Эта безопасность, не обеспеченная законом

нравственным самим по себе, который не существует для людей с

преобладающими противообщественными инстинктами, ограждается законом

принудительным, который имеет действительную силу и для них. Ссылаться

в этом случае на благодатную силу Провидения, долженствующую

удерживать и вразумлять злодеев и безумцев, есть не более как

кощунство: нечестиво возлагать на Божество то, что может быть успешно

сделано хорошею юстицией. Итак, нравственный принцип требует, чтобы

люди свободно совершенствовались; но для этого необходимо

451

существование общества; но общество не может существовать, если

всякому желающему предоставляется беспрепятственно убивать и грабить

своих ближних; следовательно, принудительный закон, действительно не

допускающий злую волю до таких крайних проявлений, разрушающих

общество, есть необходимое условие нравственного совершенствования и,

как такое, требуется самим нравственным началом, хотя и не есть его

прямое выражение.

Положим, высшая нравственность (с аскетической своей стороны) требует,

чтобы я был равнодушен к тому, что меня убьют, искалечат или ограбят.

Но та же высшая нравственность (с альтруистической стороны) не

позволяет мне быть равнодушным к тому, чтобы мои ближние

беспрепятственно становились убийцами и убиенными, грабителями и

ограбленными и чтобы общество, без которого и единичный человек не

может жить и совершенствоваться, подвергалось опасности разрушения.

Такое равнодушие было бы явным признаком нравственной смерти.

Требование личной свободы, чтобы оно могло осуществиться, уже

предполагает стеснение этой свободы в той мере, в какой она в данном

состоянии человечества несовместима с существованием общества или

общим благом. Эти два интереса, противоположные для отвлеченной мысли,

но одинаково обязательные нравственно, в действительности сходятся

между собою. Из их встречи рождается право.

VII

Принцип права может рассматриваться отвлеченно; и тогда он есть лишь

прямое выражение справедливости: я утверждаю мою свободу как право,

поскольку признаю свободу других, как их право. Но в понятии права

непременно заключается, как мы видели, элемент объективный, или

требование реализации: необходимо, чтобы право имело силу всегда

осуществляться, т. е. чтобы свобода других, независимо от моего

субъективного ее признания, т. е. от моей личной справедливости,

всегда могла на деле ограничивать мою свободу в равных пределах со

всеми. Это требование справедливости принудительной привносится из

идеи общего блага или общественного интереса, или - что то же -

интереса реализации добра, для чего непременно нужно, чтобы

справедливость была действительным фактом, а не идеей только. Степень

и способы этой реализации зависят, конечно, от состояния нрав-

452

ственного сознания в данном обществе и от других исторических условий.

Таким образом, право естественное становится правом положительным и

формулируется с этой точки зрения так: право есть

исторически-подвижное определение необходимого принудительного

равновесия двух нравственных интересов - личной свободы и общего

блага.

Было бы пагубным смешением понятий думать, что право имеет в

виду материальное уравнение частных интересов. Праву, как такому, до

этого нет дела. Оно заинтересовано только двумя главными концами

человеческой жизни - свободою лица и благом общества, и, ограничиваясь

этим, не внося своего принудительного элемента в частные отношения, оно

лучше всего служит самой нравственности. Ибо человек должен быть

нравственным свободно, а для этого нужно, чтобы ему была предоставлена

и некоторая свобода быть безнравственным. Право в известных пределах

обеспечивает за ним эту свободу, нисколько, впрочем, не склоняя

пользоваться ею. Если бы кредитор не имел принудительного права

взыскивать свои деньги с должника, то он не имел бы и возможности

свободным нравственным актом отказаться от этого права и простить

бедному человеку его долг. С другой стороны, только гарантия

принудительного исполнения свободно принятого обязательства

сохраняет для должника свободу и равноправность по отношению к

кредитору: он зависит не от его воли, а от своего решения и от

общего закона. Интерес личной свободы совпадает здесь с интересом

общего блага, так как без обеспеченности свободных договоров не

может существовать правильная общественная жизнь.

Еще яснее совпадение обоих нравственных интересов в области

права уголовного. Ясно, что свобода каждого человека или его

естественное право жить и совершенствоваться было бы пустым словом,

если бы они зависели от произвола всякого другого человека,

которому захочется убить или искалечить своего ближнего или отнять

у него средства к существованию. И если мы имеем нравственное право

отстаивать свою свободу и безопасность от покушения чужой злой

воли, то помогать в этом отношении другим есть наша нравственная

обязанность; эта общая всем обязанность и исполняется в пользу всех

законом уголовным.

Но правовое принуждение в этой области, ограждая свободу мирных

людей, оставляет достаточный простор и для действия злых

наклонностей и не принуждает никого быть добродетельным. Злобный

человек может, если хочет, проявлять свою злобу в злословии,

интригах, кле-

453