Файл: Соловьев.doc

узаконяется и неограниченное ростовщичество. Признавая же, напротив,

такие явления ненормальными, необходимо признать и то, что торговля и

вообще обмен может быть орудием частной прибыли лишь под непременным

условием быть первее того общественным служением, или исполнением

общественной функции для блага всех.

С этой точки зрения указанные экономические аномалии могут быть

окончательно истреблены только в своем нравственном корне. А всякий

понимает, что беспрепятственное увеличение растения укрепляет и его

корень и распространение его и вширь, и вглубь, и если корни очень

глубоки, то прежде всего нужно рубить по стволу. Говоря без

иносказаний, помимо внутренней, чисто идеальной и словесной борьбы с

пороком своекорыстия нормальное общество может и должно решительно

противодействовать внешними, реальными мерами таким пышным

произрастанием безмерного корыстолюбия, как торговая фальсификация,

спекуляция и ростовщичество.

Подделка товаров, в особенности предметов необходимого потребления,

грозит общественной безопасности и есть не только безнравственное

дело, но прямо уголовное преступление. Таким оно в иных случаях

признается и теперь, но этот взгляд должен быть проведен более

решительно. При общем преобразовании уголовного процесса и пе-

_________________

* Я, разумеется, не ставлю этого определения в вину автору

руководства, который здесь передает только то, что "принято".

439

иитенциарной системы* усиленное преследование этих специальных

злодеяний будет не жестоко, а только справедливо. При этом не должно

забывать еще двух вещей: во-первых, что от этого зла более всего

страдают люди бедные и темные, и без того обездоленные, а во-вторых,

что беспрепятственное процветание этих преступлений, как и всех

прочих, обидно не только для их жертв, но и для самих преступников,

которые в таком общественном попустительстве могут видеть оправдание и

поощрение своей безнравственности.

Финансовые операции с мнимыми ценностями (так называемые "спекуляции")

представляют, конечно, не столько личное преступление, сколько

общественную болезнь, и здесь прежде всего необходимо безусловное

недопущение тех учреждений, которыми эта болезнь питается. Что

касается, наконец, до ростовщичества, то единственный верный путь к

его уничтожению есть, очевидно, повсеместное развитие нормального

кредита как учреждения благотворительного, а не своекорыстного. Говоря

о должных экономических отношениях в области труда, собственности и

обмена, мы все время говорили о справедливости и праве, так же как эти

понятия предполагались нами и в рассуждении уголовного вопроса. При

этом большею частью под справедливостью и правом можно было разуметь

одно и то же. Между тем понятие справедливости выражает чисто

нравственное требование и, следовательно, принадлежит к области

этической, тогда как правом определяется особая область отношений -

юридических. Есть ли это различие только недоразумение, если же оно

основательно, то в каком смысле и в какой мере? Обращаясь теперь к

этому вопросу об отношении нравственности и права и ничего не

предрешая о содержании нашего исследования, заметим только, что объем

вопроса весьма широк, ибо с понятием права неизбежно связывается

неразрывная цепь других понятий: закона, власти, правомерного

принуждения, государства. Эти понятия уже подразумевались нами, когда

мы говорили об организации справедливых общественных отношений, ибо

ясно, что одною нравственною проповедью такая организация осуществлена

быть не может.

_________________

* См. выше глава ХУ.

440

Г л а в а с е м н а д ц а т а я

НРАВСТВЕННОСТЬ И ПРАВО

В самом существе безусловного нравственного начала как заповеди

или требования (быть совершенным, как Отец Небесный, или реализовать в

себе образ и подобие Божие) /1/ заключается уже признание относительного

элемента в нравственной области. Ибо ясно, что требование совершенства

может обращаться только к несовершенному; обязывая его становиться

подобным высшему существу, эта заповедь предполагает низшие состояния

и относительные степени возвышения. Таким образом, безусловное

нравственное начало, или совершенное добро, для нас есть, говоря

языком Гегеля, единство себя и своего другого, синтез абсолютного и

относительного. Существование относительного, или несовершенного, как

отличного от абсолютного Добра, есть роковой факт, и отрицать его,

смешивать оба термина друг с другом или, чрез какие-нибудь

диалектические фокусы и мистические порывы, утверждать их тождество

значило бы вести фальшивую игру. Но столь же фальшиво и

противоположное отношение к делу: отделение относительного от

абсолютного как двух совершенно особых, ничего общего между собою не

имеющих областей. При таком дуализме сам человек, в котором абсолютные

стремления неразрывно соединены с относительными условиями,

оказывается воплощенною бессмыслицей. Единственная серьезная точка

зрения, к которой обязывают нас разум и совесть, состоит в признании,

что фактическая двойственность между абсолютным и относительным

разрешается для нас в свободное и полное единство (а никак не в пустое

тождество или безразличие) посредством реально-нравственного

совершенствования от коснеющего камня и до свободы и славы сынов

Божиих. /2/

На всякой ступени бытия относительное связано с абсолютным как

одно из средств действительного совершенствования всех, и в этой связи

меньшее добро имеет свое оправдание, как условие большого. И вместе с

тем это есть. оправдание и для самого абсолютного Добра, которое не

было бы и абсолютным, если бы не могло связать с собою или включить в

себя так или иначе все действительные отношения. И в самом деле, ни в

какой области доступного нам мира мы не находим этих двух терминов в

их отдельности или в голом виде: везде абсолютное начало облечено

441

в относительные формы и относительное внутренне связано с абсолютным

и держится им - все различие состоит в сравнительном преобладании той

или другой стороны.

Если какие-нибудь две сферы или два вида действительных отношений

разграничиваются между собою и противополагаются друг другу, причем

одной из них приписывается безусловное, а другой только относительное

значение, то мы заранее можем знать, что самое это противоположение

только относительно, что и в той и в другой сфере не чистой

абсолютности и чистой относительности, а есть только особая связь того

и другого, не тождественная в обеих по форме и степени, но одинаковая

по существу и высшей цели, и что это отношение каждой к абсолютному

образует положительную связь или солидарность обеих.

В пределах деятельной, или практической, жизни человечества

видимая противоположность существует между областью собственно

нравственною и областью права, и с древних времен (от языческих

киников и христианских гностиков) и до наших дней эта

противоположность берется безотносительно, значение безусловного

приписывается исключительно нравственности, а право, как явление чисто

условное, вовсе отвергается во имя абсолютных требований. Сразу

чувствуется фальшь такого взгляда; нравственная философия обязывает

нас, не останавливаясь на этом чувстве, которое может быть и

обманчиво, рассмотреть действительное отношение нравственности и права

с точки зрения безусловного Добра. Оправдывается ли это Добро и по

отношению к праву? Человек, внимательный к этимологии, может заметить,

что ответ уже заключается в терминах вопроса. Мы коснемся далее этого

филологического обстоятельства, но оно не должно само по себе

предрешать философской задачи.

II

В лекциях по уголовному праву проф. Н. С. Таганцева приводится, между

прочим, следующий прусский эдикт 1739 г.:

Ежели адвокат, или прокуратор, или нечто тому подобное осмелится

сам или будет просить другого подать их королевскому величеству

какую-нибудь докладную записку, то их королевскому величеству

благоугодно, чтобы такое лицо было повешено без всякого милосердия и

чтобы рядом с ним была повешена собака. /3/

Правомерность или законность такого эдикта не может подлежать

сомнению, и столь же несомненно его несогла-

442

сие с элементарными требованиями справедливости, несогласие, как бы

намеренно подчеркнутое распространением уголовной ответственности

адвоката или прокуратора на ни в чем уже не повинную собаку. Подобные,

хотя и не столь яркие, случаи несоответствия между нравственностью и

положительным правом, между справедливость и законом, составляют

явление обычное в истории. Как же к этому отнестись, на какую сторону

стать в этом столкновении двух главных начал практической жизни? По

видимому, ответ ясен: нравственные требования имеют в себе ту

безусловную внутреннюю обязательность, которая может совершенно

отсутствовать в постановлениях права положительного. Отсюда

позволительным кажется заключать, что вопрос об отношении между

нравственностью и правом разрешается простым отрицанием права как

должного или обязательного начала наших действий все человеческие

отношения, согласно этому, должны быть сведены к взаимодействиям чисто

нравственным, а область правовых или законных отношений и определений

должна быть отвергнута всецело.

Такое заключение чрезвычайно легко, но зато и совершенно

легкомысленно. Этот "антиномиям" (противозаконничество), исходя из

безусловного противоположения нравственности и права, никогда не

подвергал и не подвергает самое это свое основное предположение

сколько-нибудь последовательной и углубленной критике.

Противоречие нравственным требованиям в таких формально правомерных

явлениях, как вышеприведенный эдикт прусского короля, слишком

очевидно. Но нет ли в них противоречия и требованиям самого права?

Возможность такого противоречия между формальною правомерностью

известных действий и сущностью права станет понятнее для читателей,

если я укажу на действительном примере аналогичное противоречие между

формально нравственным характером действия и существом нравственности

Недавно, как сообщали газеты, среди Москвы, на Никольской улице, около

часовни св. Пантелеймона, толпа народа чуть не до смерти избила и

искалечила женщину заподозренную в наведении болезни на мальчика

посредством заколдованного яблока. Эти люди действовали без всяких

корыстных целей и внешних соображений, у них не было никакой личной

вражды к этой женщине и никакого личного интереса в ее избиении;

единственным их побуждением было сознание, что такое вопиющее злодеяние,

как отравление невинного младенца посредством

443

колдовства, должно получить справедливое возмездие. Таким образом,

нельзя отнять у этого дела характер формально-нравственный, хотя

всякий согласится, что по существу оно было решительно

безнравственным. Но если тот факт, что возмутительные злодеяния могут

совершаться по чисто нравственным побуждениям, не приводит нас к

отрицанию самой нравственности, то на каком же основании такие, по

существу неправые, хотя и правомерные, постановления, как прусский

эдикт 1739 г., кажутся нам достаточными для отвержения права? Если в

злодеянии на Никольской улице виноват не сам нравственный принцип, а

только недостаточная степень развития нравственного сознания у

полудикой толпы, то и в нелепом прусском законе виновата никак не сама

идея права или закона, а только слабая степень правового сознания у

короля Фридриха-Вильгельма. Об этом не стоило бы и говорить, если бы