Файл: Соловьев.doc

не усиливавшаяся в последнее время, именно по отношению к юридической

области, дурная привычка выводить назло логике общие заключения из

отдельных конкретных случаев..

III

Действительное противоречие и несовместимость существуют не между

правом и нравственностью, а между различными состояниями как

правового, так и нравственного сознания. А что независимо от этих

состояний и их фактических проявлений пребывают и в правовой области,

как и в области нравственной, существенные и незыблемые нормы, в этом

невольно сознается даже дух лжи, софистически нападающий на

правоведение:

Законы и права, наследственным недугом,

По человечеству идут,

Их повсеместно, друг за другом

Все поколения несут.

В нелепость разум превратился,

И милость стала вдруг бедой.

Страдай, коль внуком ты явился!

О праве том, с которым всяк родился,

О нем нет речи никакой.* /4/

И Мефистофель признает это естественное право, жалуясь только, что о нем нет речи.

Но на самом деле речь

___________

*Кроме прямого смысла этого замечания в нем можно

видеть и некоторое пророчество о том гонении, которое через четверть

века после Гете обрушилось на идею естественного права в юридической

науке. Есть признаки, что этому гонению приходит конец. /5/

444

идет именно о нем каждый раз, когда вообще говорится о каких бы то ни

было правовых отношениях. Нельзя судить или оценивать какой-нибудь

факт из правовой области, какое-нибудь проявление права, если не иметь

общей идеи права, или его нормы. Этою идеею, или нормой, пользуется

сам Мефистофель, когда говорит, что известные права и законы из

разумных стали бессмысленными, из благодетельных - вредными. Он

указывает при этом только на одну сторону дела, именно на так

называемый консерватизм в праве. И это явление имеет свои разумные

основания, и проистекающие из него неудобства, на которых

исключительно останавливается Мефистофель, устраняются другим

явлением, о которых дух лжи не упоминает, имея на то свои основания,

именно явлением постепенного возвышения правового сознания и

действительного улучшения правовых установлений. Этот несомненный

прогресс в праве может быть показан даже на приведенном мною примере

неправедного закона, и не в том смысле, что такие узаконения, как

прусский эдикт 1739 г., сделались совершенно невозможными во всякой

европейской стране - и смертная казнь даже за несомненные и величайшие

злодеяния давно осуждена передовыми представителями правового

сознания, но еще и в том, что этот эдикт представлял, с другой

стороны, бесспорный прогресс сравнительно с теми порядками, которые

господствовали раньше в том же Бранденбурге или в той же Померании,

как и в прочей Европе, когда всякий сильный барон мог спокойно

умерщвлять мирных людей из личной мести или ради завладения их

имуществом, тогда как при отце Фридриха Великого во всей стране лишить

жизни человека могла только власть одного короля, не имевшего притом

никаких личных или своекорыстных целей; ясно, в самом деле, что при

сочинении своего эдикта Фридрих-Вильгельм был заинтересован только в

подавлении ябедничества и кляузничества чрез угрозу казни, а никак не

в действительном отнятии жизни у адвокатов, прокураторов и собак. Те

бароны в своих насилиях были, несомненно, убийцами и грабителями,

тогда как он и в этом возмутительном эдикте действовал все-таки как

блюститель правосудия, хотя и на довольно низкой ступени правового

сознания.

Но уже это различие степеней, этот действительный прогресс в праве,

неуклонное тяготение правовых положений к правовым нормам, сообразным,

хотя и не тождественным, с нравственными требованиями, достаточно

показывает, что между этими двумя началами существует не одно только

отрицательное отношение и что отделываться от

445

сей области юридических явлений и задач легким способом простого и

пустого отрицания непозволительно именно с точки зрения самой

нравственности.

Взаимное отношение между нравственною областью и правовою есть

один из коренных вопросов практической философии. Это есть в сущности

вопрос о связи между идеальным нравственным сознанием и действительною

жизнью, от положительного понимания этой связи зависит жизненность и

плодотворность самого нравственного сознания. Между идеальным добром и

злою действительностью есть промежуточная область права и закона,

служащая воплощению добра, ограничению и исправлению зла. Правом и его

воплощением - государством - обусловлена действительная организация

нравственной жизни в целом человечестве, и при отрицательном отношении

к праву, как такому, нравственная проповедь, лишенная объективных

посредств и опор в чуждой ей реальной среде, осталась бы в лучшем

случае только невинным пустословием, а само право, с другой стороны,

при полном отделении своих формальных понятий и учреждений от их

нравственных принципов и целей потеряло бы свое безусловное основание

и в сущности ничем уже более не отличалось бы от произвола.

Впрочем, для вполне последовательного разобщения между правом и

нравственностью нужно было бы отказаться даже от самого слова

человеческого, которое на всех языках непреложно свидетельствует о

коренной, внутренней связи этих двух идей. Понятие права и

соотносительное с ним понятие обязанности настолько входят в область

идей нравственных, что прямо могут служить для их выражения. Всякому

понятны и никем не будут оспариваться такие этические утверждения: я

сознаю свою обязанность воздерживаться от всего постыдного, или, что

то же, признаю за человеческим достоинством (в моем лице) право на мое

уважение; я обязан по мере сил помогать своим ближним и служить общему

благу, т. е. мои ближние и целое общество имеет право на мою помощь и

службу; наконец, я обязан согласовать свою волю с тем, что считаю

безусловно-высшим, или, другими словами, это безусловно-высшее имеет

право на религиозное отношение с моей стороны (на чем первоначально и

основано всякое богопочитание).

Нет такого нравственного отношения, которое не могло

446

бы быть правильно и общенонятно выражено в терминах правовых. Что

может быть дальше, по видимому, от всего юридического, как любовь к

врагам? И, однако, если высший нравственный закон обязывает меня

любить врагов /6/ то ясно, что мои враги имеют право на мою любовь. Если я

им отказываю в любви, то я поступаю несправедливо, нарушаю правду. Вот

термин, в котором одном воплощается существенное единство юридического

и нравственного начал*. Ибо что такое право, как не выражение правды,

а с другой стороны, к той же правде или справедливости, т. е. к тому,

что должно или правильно в смысле этическом, сводятся и все

добродетели **. Тут дело идет не о случайной одинаковости терминов, а о

существенной однородности и внутренней связи самих понятий. Отсюда не

следует, конечно, чтобы сферы права и нравственности совпадали одна с

другою и чтобы можно было смешивать этические и юридические понятия.

Неоспоримо только то, что между этими двумя областями есть

положительное и тесное, внутреннее отношение, не позволяющее отрицать

одну из них во имя другой. Спрашивается: в чем именно состоит связь и

в чем различие этих двух областей?

Когда мы говорим о нравственном праве и нравственной обязанности, то

тем самым устраняется, с одной стороны, всякая мысль о коренной

противоположности или несовместимости нравственного и юридического

начала, а с другой стороны, указывается и на существенное различие

между ними, так как, обозначая данное право (напр., право моего врага

на мою любовь) как только нравственное, мы подразумеваем, что есть

кроме нравственного еще другое право, т. е. в другом, тесном смысле,

или право как такое, которому нравственный характер не принадлежит как

его прямое и ближайшее определение. И в самом деле, если мы возьмем, с

одной стороны, нашу обязанность любить врагов с их соответствующим

нравственным правом на нашу любовь, а с другой стороны, возьмем нашу

_________________

*На всех языках нравственные и юридические понятия выражаются словами

или одинаковыми, или производимыми от одного корня. Русское "долг",

так же как лат. debitum (откуда франц. devoir), равно и кем. Shuld

имеют и нравственное и правовое значение, jus и justitia как русское

"право" и "правда", нем. Recht и Gerechtigkeit, англ. right и

righteousness различают эти два значения только приставками; ср. также

еврейское цедек и цедака.

** См. выше, в первой части главу "О добродетелях".

447

обязанность платить в срок по векселю или нашу обязанность не убивать

и на грабить своих ближних при их соответствующем праве не быть

убитыми, ограбленными или обманутыми нами, то между этими двумя родами

отношений очевидна существенная разница, и только второй из них

принадлежит к праву в собственном, или тесном, смысле. Различие

сводится здесь к трем главным пунктам: 1) Чисто нравственное

требование, как, напр., любовь к врагам, есть по существу

неограниченное или всеобъемлющее; оно предполагает нравственное

совершенство или по крайней мере неограниченное стремление к

совершенству. Всякое ограничение, принципиально допущенное, противно

природе нравственной заповеди и подрывает ее достоинство и значение:

кто отказывается в принципе от безусловного идеала, тот отказывается

от самой нравственности, покидает нравственную почву. Напротив того,

закон собственно правовой, как ясно во всех случаях его применения, по

существу ограничен; вместо совершенства он требует низшей, минимальной

степени нравственного состояния, лишь фактической задержки известных

проявлений безнравственной воли. Но эта противоположность не есть

противоречие, ведущее к реальному столкновению. С нравственной стороны

нельзя отрицать, что требование добросовестного исполнения долговых

обязательств, воздержания от убийств, грабежей и т. п. есть требование

хотя и элементарного, но все-таки добра, а на зла и что если мы должны

любить врагов, то и подавно должны уважать жизнь и имущество всех

наших ближних, и без исполнения этих низших требований нельзя

исполнить высших заповедей; а со стороны правовой - хотя закон

гражданский или уголовный не требует высшего нравственного

совершенства, но и не отрицает его, и, запрещая кому бы то ни было

убивать и обманывать, он не может, да и не имеет надобности мешать

кому угодно любить своих врагов. Таким образом, по этому пункту

(который в некоторых нравственных учениях ошибочно принимается за

единственно важный) отношение между двумя началами практической жизни

может быть выражено только так, что право есть низший предел или

определенный минимум нравственности.

2) Из неограниченной природы чисто нравственных требований вытекает и

второе отличие, именно то, что исполнение их не обусловливается

непременно, а также и не исчерпывается никакими определенными внешними

проявлениями или материальными действиями. Заповедь

448

о любви к врагам не указывает (иначе как для примера) что именно

должно делать в силу этой любви, т. е. какие. определенные внешние

действия совершать и от каких воздерживаться, а вместе с тем если

приходится выражать свою любовь определенными действиями, то

нравственная заповедь не может считаться уже исполненною этими

действиями и не требующею уже ничего больше, задача исполнения этой

заповеди, как выражение абсолютного совершенства, остается

бесконечною. Напротив того, юридическим законом предписываются или

запрещаются вполне определенные внешние действия, совершением или