Файл: Antology_phylosophy.doc

Классический этап охватывает период примерно с середины V в. до н.э. и до кон. IV в. до н.э. Этот период связан с деятельностью софистов, Сократа, Платона и Аристотеля. Софисты и Сократ были первыми гуманистами, они попытались ответить на вопрос, в чем же суть человека. В творчестве Платона и Аристотеля осуществился большой философский синтез, ставший вершиной античной мысли.

Софисты

«Софист» в переводе с греческого означает мудрец, знаток, мастер, художник. Так назывались появившиеся в V в. до н.э. платные учителя философии и ораторского искусства. Они не представляли единой школы. Софисты сместили философскую рефлексию с проблемы физиса и космоса на проблему человека и его жизни как члена общества. Темы софистики – этика, политика, риторика, искусство, язык, религия, воспитание и т.п. Главным вопросом для софистов был вопрос о соотношении мира и знания. Софисты учили, что нет объективной истины, она зависит от места, времени, условий и самого человека, то есть субъективна, а стало быть, мир непознаваем.

Утверждение об относительности истины влекло за собой и утверждение об относительности нравственных норм – что кому выгодно, то и хорошо; часто такая позиция перерастала в имморализм.

Протагор

АРИСТОТЕЛЬ Soph. el. I 165. Софистика есть мудрость кажущаяся, а не истинная, и софист – умеющий наживать деньги от кажущейся, но неподлинной мудрости.

СЕКСТ Pyrrh. hypot. I 216–219. Протагор... вводит принцип относительности. Протагор говорит, что материя текуча и при течении ее беспрерывно происходят прибавления взамен убавлении ее, и ощущения перестраиваются и изменяются в зависимости от возрастов и прочих телесных условий. Он говорит также, что причины всего, что является, лежат в материи, так, что материя, поскольку все зависит от нее самой, может быть всем, что только является всем нам. Люди же в различное время воспринимают по-разному в зависимости от различий своих состояний... так согласно его учению критерием существующего является человек.

ПРОТАГОР. [У Секста] Человек есть мера всех вещей: существующих, что они существуют, несуществующих, что они не существуют.

СЕКСТ adv. math. VII 60. Протагор говорил, что все продукты воображения и все мнения истинны и что истина принадлежит к тому, что относительно, вследствие того, что все явившееся или представившееся кому-нибудь существует непосредственно в отношении к нему.

ПРОТАГОР (У Платона Theat. 166 D–167 В). В самом деле я утверждаю, что истина такова, как я ее описал; а именно, что каждый из нас есть мера существующего или несуществующего. И действительно, один от другого бесконечно отличается этим самым, так как для одного существует и является одно, [с.35] для другого другое. Но я далек от того, чтобы не признавать мудрость и мудрого человека. Напротив, именно того я и называю мудрым, кто, если с кем-нибудь из нас случится кажущееся и действительное зло, сумеет превратить его в кажущееся и действительное добро.

ПРОТАГОР (у Евсевия Praep evang XIV 3,7). О богах я не могу знать ни того, что они существуют, ни того, что их нет, ни того, каковы они по виду. Ибо многое препятствует знать это: и неясность вопроса, и краткость человеческой жизни.

ГОРГИЙ

СЕКСТ (adv. maxh. VII 65). В сочинении носящем заглавие «О несуществующем или о природе», он устанавливает три главных положения... первое гласит, что ничто не существует; второе – что если что-либо существует, то оно непознаваемо для человека; третье – что, если оно и познаваемо, то все же, по крайней мере, оно непередаваемо и необъяснимо для ближнего.

Фразимах

ПЛАТОН Polit. I 338 С – 344 А. Так, слушай, сказал он (Фразимах): справедливым я называю не что иное, как полезное сильнейшему... Всякая власть дает законы сообразные с ее пользою: демократия – демократические законы, тирания – тиранические, так же и в остальных случаях. Дав же законы полезные для себя, она объявляет их справедливыми для подданных и нарушителя этих законов карает как беззаконника и противника правды. ...во всех государствах справедливостью считается одно и то же, а именно то, что пригодно существующей власти. А ведь она – сила, вот и выходит... что справедливость – везде одно и то же: то, что пригодно для сильнейшего. (Антология мировой философии. – Т. 1. Ч. 1. – М., 1969. С. 316–318.)

Сократ (469-399 до н.Э.)

Сократ – легендарный античный философ, учитель Платона. Учение Сократа было устным; все свободное время он проводил в беседах с приезжими философами и местными гражданами, политиками, друзьями. Об этих беседах мы знаем в основном благодаря двум авторам – Ксенофонту и Платону. На основании различных свидетельств, из которых предпочтение отдается «Апологии Сократа» и ранним диалогам Платона, обычно выделяют три особенности сократовской философии: 1) диалогический характер; 2) определение понятий путем индукции; 3) этический рационализм, выражаемый формулой «добродетель есть знание».

Знание, по Сократу, есть мысль, понятие об общем. Раскрываются понятия через определения, а обобщаются через индукцию (как форма умозаключения индукция обеспечивает возможность перехода от единичных фактов в общим положениям). Сам Сократ дал образцы определения и обобщения этических понятий (например, доблести, справедливости). Определению понятия предшествует беседа, диалог, в ходе которого собеседник рядом последовательных вопросов изобличается в противоречиях. Раскрытием противоречий устраняется мнимое знание, а [с.36] беспокойство, в которое при этом ввергается ум, побуждает мысль к поискам подлинной истины. Свой метод собеседования Сократ называл майевтикой. Этика Сократа рационалистична: по Сократу, дурные поступки порождаются только незнанием и никто не бывает злым по доброй воле. Зло – всегда ошибка суждения, оно не может быть сознательным.

Речь сократа на суде

Итак, о мужи афиняне, следует защищаться и постараться в малое время опровергнуть клевету, которая уже много времени держится между вами. Желал бы я, разумеется, чтобы так оно и случилось и чтобы защита моя была успешной, конечно, если это к лучшему и для вас, и для меня. Только я думаю, что это трудно, и для меня вовсе не тайна, какое это предприятие. Ну да уж относительно этого пусть будет, как угодно богу , а закон следует исполнять и защищаться. <…>

… Я сам постараюсь вам показать, что именно дало мне известность и навлекло на меня клевету. Слушайте же. И хотя бы кому-нибудь из вас показалось, что я шучу, будьте уверены, что я говорю сущую правду. Эту известность, о мужи афиняне, получил я не иным путем, как благодаря некоторой мудрости. Какая же это такая мудрость? Да уж, должно быть, человеческая мудрость. Этой мудростью я, пожалуй, в самом деле мудр; а те, о которых я сейчас говорил, мудры или сверхчеловеческой мудростью, или уж не знаю, как и сказать; что же меня касается, то я, конечно, этой мудрости не понимаю, а кто утверждает обратное, тот лжет и говорит это для того, чтобы оклеветать меня. И вы не шумите, о мужи афиняне, даже если вам покажется, что я говорю несколько высокомерно; не свои слова буду я говорить, а сошлюсь на слова, для вас достоверные. Свидетелем моей мудрости, если только это мудрость, и того, в чем она состоит, я приведу вам бога, который в Дельфах. Ведь вы знаете Херефонта. Человек этот смолоду был и моим, и вашим приверженцем, разделял с вами изгнание и возвратился вместе с вами. И вы, конечно, знаете, каков был Херефонт, до чего он был неудержим во всем, что бы ни затевал. Ну вот же, приехав однажды в Дельфы, дерзнул он обратиться к оракулу с таким вопросом. Я вам сказал не шумите, о мужи! Вот он и спросил, есть ли кто-нибудь на свете мудрее меня, и Пифия ему ответила, что никого нет мудрее. И хотя сам он умер, но вот брат его засвидетельствует вам об этом.

Посмотрите теперь, зачем я это говорю; ведь мое намерение – объяснить вам, откуда пошла клевета на меня. Услыхав это, стал я размышлять сам с собою таким образом: что бы такое бог хотел сказать и что это он подразумевает? Потому что сам я, конечно, нимало не сознаю себя мудрым; что же это он хочет сказать, говоря, что я мудрее всех? Ведь не может же он лгать: не полагается ему это. Долго я недоумевал, что такое он хочет сказать; потом, собравшись с силами, прибегнул к такому решению вопроса: пошел я к одному из тех людей, которые слывут мудрыми, думая, что тут-то я скорее всего опровергну прорицание, объявив оракулу, что вот этот, мол, мудрее меня, а ты меня назвал самым мудрым. Ну и когда я присмотрелся к этому человеку – называть его по имени нет никакой надобности, скажу только, что человек, глядя на которого я увидал то, что я увидал, был одним из государственных людей, о мужи афиняне,– так вот, когда я к нему присмотрелся (да побеседовал с [с.37] ним), то мне показалось, что этот муж только кажется мудрым и многим другим, и особенно самому себе, а чтобы в самом деле он был мудрым, этого нет; и я старался доказать ему, что он только считает себя мудрым, а на самом деле не мудр. От этого и сам он, и многие из присутствовавших возненавидели меня. Уходя оттуда, я рассуждал сам с собою, что этого-то человека я мудрее, потому что мы с ним, пожалуй, оба ничего в совершенстве не знаем, но он, не зная, думает, что что-то знает, а я коли уж не знаю, то и не думаю, что знаю. На такую-то малость, думается мне, я буду мудрее, чем он, раз я, не зная чего-то, и не воображаю, что знаю эту вещь. Оттуда я пошел к другому, из тех, которые кажутся мудрее, чем тот, и увидал то же самое; и с тех пор возненавидели меня и сам он, и многие другие.

Ну и после этого стал я уже ходить по порядку. Замечал я, что делаюсь ненавистным, огорчался этим и боялся этого, но в то же время мне казалось, что слова бога необходимо ставить выше всего. Итак, чтобы понять, что означает изречение бога, мне казалось необходимым пойти ко всем, которые слывут знающими что-либо. И, клянусь собакой, о мужи афиняне, уж вам-то я должен говорить правду, что я поистине испытал нечто в таком роде: те, что пользуются самою большою славой, показались мне, когда я исследовал дело по указанию бога, чуть ли не самыми бедными разумом, а другие, те, что считаются похуже,– более им одаренными. Но нужно мне рассказать вам о том, как я странствовал, точно я труд какой-то нес, и все это для того только, чтобы прорицание оказалось неопровергнутым. После государственных людей ходил я к поэтам, и к трагическим, и к дифирамбическим, и ко всем прочим, чтобы на месте уличить себя в том, что я невежественнее, чем они. Брал я те из их произведений, которые, как мне казалось, всего тщательнее ими отработаны, и спрашивал у них, что именно они хотели сказать, чтобы, кстати, и научиться от них кое-чему. Стыдно мне, о мужи, сказать вам правду, а сказать все-таки следует. Ну да, одним словом, чуть ли не все присутствовавшие лучше могли бы объяснить то, что сделано этими поэтами, чем они сами. Таким образом, и относительно поэтов вот что я узнал в короткое время: не мудростью могут они творить то, что они творят, а какою-то прирожденною способностью и в исступлении, подобно гадателям и прорицателям; ведь и эти тоже говорят много хорошего, но совсем не знают того, о чем говорят. Нечто подобное, как мне показалось, испытывают и поэты; и в то же время я заметил, что вследствие своего поэтического дарования они считали себя мудрейшими из людей и в остальных отношениях, чего на деле не было. Ушел я и оттуда, думая, что превосхожу их тем же самым, чем и государственных людей.

Под конец уж пошел я к ремесленникам. Про себя я знал, что я попросту ничего не знаю, ну а уж про этих мне было известно, что я найду их знающими много хорошего. И в этом я не ошибся: в самом деле, они знали то, чего я не знал, и этим были мудрее меня. Но, о мужи афиняне, мне показалось, что они грешили тем же, чем и поэты: оттого, что они хорошо владели искусством, каждый считал себя самым мудрым также и относительно прочего, самого важного, и эта ошибка заслоняла собою ту мудрость, какая у них была; так что, возвращаясь к изречению, я спрашивал сам себя, что бы я для себя предпочел, оставаться ли мне так, как есть, не будучи [с.38] ни мудрым их мудростью, ни невежественным их невежеством, или, как они, быть и тем и другим. И я отвечал самому себе и оракулу, что для меня выгоднее оставаться как есть.