Файл: Соловьев.doc

враждебные. Ясно, что здесь отталкивающий и отталкиваемое не могут

быть одно и то же, человек, стыдящийся материального факта, не может

быть сам только материальным фактом. Что такое материальный факт, сам

себя стыдящийся и отталкива-

246

ющий, судящий самого себя и признающий себя недостойным? Не есть ли

это прямая бессмыслица, образчик логически-невозможного?

Итак, чувство стыда, в котором коренится наше должное отношение к

материальной природе, есть нечто большее, чем простое психическое

явление: в нем самоочевидным образом открывается некоторая общая

истина, именно что в человеке есть духовное, сверхматериальное

существо. В стыде и в основанной на нем аскетической нравственности

это духовное существо человека является не как возможность только, но

и как действительность, не как требование только, но уже и как

некоторое осуществление. Люди, показывающие власть духа над

материальною природою, действительно существовали и существуют, и если

их сравнительно мало, то это значит только, что нравственное

требование не достигло своего окончательного и полного осуществления,

а никак не то, что оно вовсе не осуществляется или остается одним

требованием. Нельзя сказать, чтобы этому нравственному началу

недоставало действительности, ему недостает только совершенной

действительности, или, что то же, действительного совершенства.

Подобным образом и чувство жалости, или сострадания, в котором

коренится должное отношение человека к ему подобным, выражает не

только душевное состояние данного лица, а и некоторую общую

объективную истину, именно истину единосущия, или реальной

солидарности всех существ. В самом деле, если бы жизнь всех не была

связана этим основным единством, если бы они были чужды и внешни друг

другу, то одно не могло бы действительно ставить себя на место

другого, переносить на себя чужие состояния или внутренно переживать

их вместе с другими, ибо сочувствие есть действительное состояние, а

не воображаемое только и не отвлеченная мысль. Симпатическая связь

существ, выражающаяся в основном чувстве жалости и развивающаяся в

нравственности альтруизма, не есть только требование, а и

действительное начало исполнения, о чем свидетельствует реальная

и возрастающая исторически солидарность людей в их общежитии; и

недостаток этой нравственности состоит опять-таки не в том, чтобы она

вовсе не осуществлялась, а лишь в том, что она не осуществлена вполне

и всецело. Как чувство стыда, хотя не дает нам никакого

теоретического понятия о духовном начале в человеке, но существование

этого начала доказывает с несомненностью, так и чувство жалости, не

сообщая

247

нам.ничего определенного о метафизической сущности всемирного

единства, показывает, однако, на деле существование некоторой

коренной, до опытной связи между отдельными особями, эмпирически

разобщенными и, однако, все более и более объединяющимися в той же

эмпирической действительности.

II

В двух нравственных областях, обозначаемых стыдом и жалостью, добро

уже познается как истина и осуществляется в действительности, но

только несовершенно. В третьей области нравственных отношений,

определяемой религиозным чувством, или благоговением, истинный предмет

этого чувства дает о себе знать как высшее или совершенное добро, не

осуществляющееся только; а безусловно и всецело осуществленное,

вечно-сущее.

Внутренняя основа религии не состоит в одном лишь сознании нашей

зависимости от безмерно превосходящей нас силы; в чистом своем виде

религиозное состояние сводится окончательно к радостному ощущению, что

есть существо бесконечно лучшее, чем мы сами, и что наша жизнь и

судьба, как и все существующее, зависит именно от него, не от чего-то

бессмысленно-рокового, а от действительного и совершенного Добра -

единого, заключающего в себе все.

В настоящем религиозном ощущении дана действительность

ощущаемого, мы на деле воспринимаем реальное присутствие Божества,

испытываем в себе его действие. Против переживаемой действительности

бессильны всякие отвлеченные возражения. Когда человек стыдится своих

животных влечений, возможно ли доказывать ему, что он только животное?

В самом факте стыда он ощущает и показывает себя на деле как нечто

большее и высшее, чем животное. Когда в чувстве жалости чужое

страдание действительно вызывает в нас соответствующие состояния и

заставляет нас ощущать в ближнем такое же существо, как мы сами,

какую силу могут иметь теоретические рассуждения о том, что этот

ближний, за которого болит мое сердце, есть мое представление, не

имеющее, может быть, никакой собственной действительности? Если я

ощущаю внутреннюю связь между собой и другим, такое ощущение

свидетельствует о действительном существовании этого другого не менее,

чем о моем собственном. Но это заключение имеет силу не только при

сострадании, или жалости, но и при рели-

248

гиозном чувстве, лишь с тою разницею, что предмет последнего

ощущается не как что-нибудь равное с нами, а как безусловно высшее,

всеобъемлющее и совершенное. Если я не могу допустить мысли, что

существо, возбуждающее во мне живое чувство сострадания, само не живет

и не страдает, то еще менее возможно допустить, чтобы то высшее, что

внушает нам благоговение и наполняет нашу душу несказанным

блаженством, вовсе не существовало. Мы не можем сомневаться в

действительности того, что на нас ощутительно действует и чье действие

дано в самом факте нашего ощущения. То обстоятельство, что я не всегда

испытываю это ощущение, а иные и вовсе его не испытывают, так же мало

вредит действительности моего ощущения и его предмета, как мало вредит

солнцу и зрению то, что ночью я не вижу дневного света, а

слепорожденные никогда не видали его и днем. Помимо этого многие люди

имеют, а прежде и все имели, ложные понятия о солнце, приписывали ему

малые размеры и движение вокруг Земли. Но ни существование солнца, ни

моя уверенность в нем нисколько от этого не изменяются. Точно так же

все теологические противоречия и заблуждения, связанные с религией,

нисколько не касаются ее действительного предмета. Теологические

системы, как и астрономические, суть дело человеческого ума и зависят

от степени его развития и от количества положительных знаний.

Правильная теология, как и правильная астрономия, есть дело важное и

необходимое; но это не есть дело первой необходимости. Эпициклы

александрийских астрономов и раздвоение солнечной системы по теории

Тихо де Браге никому не мешали пользоваться светом и теплом солнечным,

и обличенное заблуждение этих астрономов ни в ком не могло возбудить

практического сомнения в действительном бытии солнца и планет.

Подобным образом и самое ложное и нелепое теологическое учение никому

не может препятствовать ощущать Божество и ни в ком не может вызвать

сомнения в действительности того, что дано в его ощущении.

Отвлеченные теоретические сомнения возникали и возникают не

только относительно бытия Божия, но и относительно всякого другого

бытия. Только люди, совсем не причастные философскому мышлению, могут

думать, что существование физического мира или даже наших ближних есть

нечто самоочевидное для ума. На деле сомнение в этом существовании

есть первое основание всякой умозрительной философии, заслуживающей

этого

249

имени. Эти теоретические сомнения так или иначе разрешаются различными

гносеологическими и метафизическими теориями. При всем интересе и при

всей важности таких теорий прямое значение для жизни и деятельности

имеют не они, а нравственная философия, предмет которой - то, что

действительно дано в духовной природе, и те руководственные,

практические истины, которые из этих данных вытекают с логическою

необходимостью.

Указанное соответствие между духовною и физическою слепотою

усиливается еще следующим обстоятельством. Известно, что

слепорожденные бывают не только совершенно здоровы в других

отношениях, но еще имеют перед зрячими прямое преимущество в лучшем

развитии других чувств - слуха, осязания. Подобным же образом люди,

лишенные восприимчивости к свету божества, бывают в других,

практических и теоретических, отношениях не только вполне нормальны,

но и оказываются обыкновенно более других способными к разным делам и

наукам. Понятно, что человек, особенно тяготеющий к абсолютному центру

жизни, не может с одинаковым вниманием сосредоточиваться на предметах

относительных. А потому нельзя удивляться, что в мирских специальных

задачах человечества большая доля трудов и успехов принадлежит людям,

для которых высший свет закрыт. Но кроме естественности такого

"разделения труда" мы находим в нем и некоторое телеологическое

объяснение атеизма, который не может же существовать без какой-нибудь

положительной, доброй цели в общем, каковы бы, впрочем, ни были его

особые отрицательные причины в каждом случае. Если нужно историческое

делание, если нужно реальное объединение человечества, если нужно,

чтобы в данную эпоху люди изобретали и строили всякие машины,

прорывали Суэцкий канал, открывали неведомые земли и т. д., то для

успешного исполнения этих задач нужно также и то, чтобы не все люди

были мистиками и даже не все - серьезно верующими. Само собою

разумеется, что высшая воля никого нарочно не делает атеистом для

своих исторических целей. Но раз сложная цепь причин, окончательно

утвержденная тем или иным добровольным решением самого человека,

произвела в данном случае духовную слепоту, то уже дело Провидения

направить и это "худо" таким образом, чтобы и оно было "не без

добра", чтобы субъективная неправда имела объективное оправдание.

250

III

Действительность божества не есть вывод из религиозного ощущения,

а содержание этого ощущения - то самое, что ощущается. Отнимите эту

ощущаемую действительность высшего начала - и в религиозном ощущении

ничего не останется. Его самого не будет больше. Но оно есть, и,

значит, есть то, что в нем дано, то, что в нем ощущается. Есть Бог в

нас, значит, Он есть.

Как бы полно ни было ощущение нашего внутреннего единства с

Богом, оно никогда не переходит в сознание простого, безразличного

тождества, или слияния: всегда остается с ощущением единства

нераздельное ощущение, что божество, которое действует и открывается в

нас, с которым мы соединяемся, есть нечто отличное и независимое от

нас, что оно прежде, выше и больше, чем мы Итак, Бог есть сам по себе.

Ощущаемое логически первее всякого данного ощущения. Действительность

предмета не зависит от тех или других его действий. Когда нам

приходится говорить кому-нибудь: Бога нет в себе, то всякий понимает,

что это не есть отрицание божества, а только признание нравственной

негодности того человека, в котором не нашлось места для Бога, т. е.

никакой внутренней восприимчивости для действия Божия. И это

заключение, конечно, не изменилось бы для нас и в том случае, если бы

во всех людях мы признали такую невместимость для божества.

Как из чувства моего сострадания к другому человеку вовсе не

следует, что я и этот другой - одно и то же (тот же самый субъект), а

следует только, что я однороден и солидарен с ним, точно так же и в

религиозном чувстве из того, что мы ощущаем Бога в себе или себя в

Боге, никак не следует, что мы и Он - одно и то же, а следует только,

что мы внутренне связаны с тем, "Его же и род есьм". Притом эта связь

не братская, как с нашими ближними, а сыновняя - не солидарность