Файл: введение в психологию.doc

Принцип активности имеет существенное практическое значение. Так, исследователь, проводящий психологический эксперимент, должен иметь в виду, что поведение человека в заданной ситуации определяется не только условиями ситуации, но и в значительной степени отношением этого человека к происходящему. По словам видного русского психолога В.Н. Мясищева, любые возможности человека могут быть выявлены, изучены лишь при условии его положительного отношения к совершаемой деятельности.

2.4. Метод психологического исследования: переоценка ценностей

Неотделимой от проблем выбора парадигмальных координат и способа теоретизирования является и проблема метода в психологическом исследовании. В 1980-90-е годы она начинает приобретать новое содержание. В наиболее рельефной форме эта проблема представляется при обсуждении необходимости «оживления» психологии, отказа от методов, разработанных для анализа неживой природы, господствующих в естествознании, и перехода к методам, учитывающим специфику «живой сущности» человека.

По мнению многих исследователей, адекватное постижение человека в условиях его реальной социальной жизни невозможно без обращения к анализу интерпретаций, который предполагает герменевтизацию психологического знания. Следует отметить, что герменевтизация часто ассоциируется с субъективизацией, гуманитаризацией и тому подобной терминологией. При всем кажущемся разнообразии терминов речь в каждом случае идет об одном и том же – необходимости смещения акцентов в исследованиях к постижению своеобразия интерпретации человеком самого себя и окружающего его мира. Без знания этих интерпретаций становится невозможным понимание оснований ориентации человека в происходящем и прогнозирование им своих будущих действий.

Во многом почва для обозначенного поворота сформирована и самими позитивистскими основаниями. Еще в далеком 1884 году W. Dil-they критиковал экспериментальную психологию его времени за формирование естественнонаучной модели и редукционизм в объяснении мыслительной активности. Дискуссии по этому поводу то затихают, то вспыхивают с новой остротой на протяжении последних 15 лет. В основании такого рода дискуссий, на мой взгляд, лежит извечная мечта психологов добиться таких же успехов в постижении закономерностей психической активности, каких добилось естествознание в изучении неживой природы.

Теоретическая подоплека подобного рода тяги исследователей к методам, позволяющим «добраться» до самой реальности заложены еще логическими эмпириками, рассматривавшими возможность унификации научных стремлений до уровня единственной логики. Как отмечает K.J. Gergen: «В данном случае была предпринята попытка разработки правил и процедур, посредством которых предполагался прорыв в науке и технологии. Предполагалась также возможность адаптации этих правил и процедур к любой дисциплине, связанной с продуцированием знания. Более того, ожидалось, что если эти методы окажутся применимыми и к культуре в целом, возможно, будет достижение прогресса человечества по аналогии с научным прогрессом».

Эта романтическая мечта была перенесена и на почву психологической науки, долгое время безуспешно стремившейся к открытию универсальных законов посредством возможностей контролируемого эксперимента. «Всеобъемлющая мечта заключалась в том, что, используя эмпирические методы и, в особенности, контролируемый эксперимент, можно достичь окончательной истины о природе объекта и причинных сетях, в которые он вплетен. Далее предполагалось, что результаты такой методологии внеличностны». Производным от этого стало представление о прогрессивной природе исследования. «Применяя эмпирические методы к объекту психологии, мы во все возрастающей степени постигаем его фундаментальный характер. Неверные представления будут отброшены, и мы вплотную подойдем к установлению надежной, ценностно-нейтральной истины о различных сегментах объективного мира».

Этот вопрос достаточно глубоко обсуждался при рассмотрении отнолого-эпистемологических оснований психологической теории, здесь же я хотел бы отметить, что начиная с 1970-х годов, у исследователей новой волны возникает все больше сомнений в реальности решения этой проблемы с чисто позитивистских оснований, предполагающих отношение к любым данным, не подлежащим операционализации и верификации, как к ненаучным. В наиболее рельефном виде эти дискуссии имеют место в обсуждении соотношения количественных и качественных методов. Coolican в этой связи задает вполне резонный вопрос – «если мы проводим исследование, предполагающее высоко контролируемые процедуры и точные, количественно определяемые переменные, что рекомендуется в подавляющем большинстве учебников, не получим ли мы в результате очень ограниченное, часто искусственное и совершенно бесполезное знание о человеческом поведении и опыте?»

R. Harre утверждает, что «ортодоксальные» (позитивистские) методы исследований оказались совершенно неприемлемыми ко многим психологическим феноменам и областям исследований, в частности, социальной психологии. Искусственность экспериментальных социально-психологических исследований предопределяется, прежде всего, тем, что в условиях как лабораторного, так и естественного экспериментов практически невозможно, в первом случае «очистить голову» испытуемых от «побочных» мыслей, а во втором – наблюдателю освободиться от собственных проекций при реконструировании контекста происходящего, формирующегося у наблюдаемых.

Анализ литературы проблемной области позволил систематизировать противоречия позитивистского подхода к исследованию феноменологии социального бытия личности и ее окружения в виде следующих положений:

1. Изолированность от социального контекста. Изучение отдельных частей, элементов (например, памяти, мышления, воображения и т.п.), вне их взаимосвязи с целостной системой, которой является человек. Выступление «субъектов» исследования в качестве абстрактных единиц подтверждения предубеждений исследователей в отношении неизменности природы человека.

2. Дистанцированность от объекта исследования якобы во имя обеспечения «объективности», в то время как в реальной жизни познание человека предполагает установление более тесных взаимоотношений друг с другом. Игнорирование влияния установок и мотивов самого исследователя по отношению к исследованию как не относящихся к процессу и результату.

3. Ориентация на объективность, обретающая очертания мистической. Попытка сохранения холодной дистанцированности, следование количественной парадигме, ослепляющее исследователя в отношении его собственного влияния и активной роли в процессе исследования, точнее – искусственного и тенденциозного управления им. Забывание того, что как исследователь, так и процесс исследования сами составляют социальный контекст и должны анализироваться в нем.

4. Поверхностность получаемой в ситуации эксперимента или интервьюирования информации. Так, в частности, при изучении социальной перцепции или межличностной аттракции традиционными методами часто анализируется только первое впечатление и ничего больше.

5. Ограничение способности нормального субъекта планировать, реагировать и проявлять соответствующее социальное поведение в контексте изучаемого вопроса, предполагаемые экспериментальными процедурами. В результате чего выстраиваемая модель получается упрощенной и механистичной.

6. Попытки маскировки целей исследования приводят к фальсификации его контекста и, соответственно, искаженным результатам, к тому же провоцирующим недоверие со стороны исследуемых.

7. Преддетерминация природы результирующей информации высокоструктурированными методами исследования. Непроизвольно на участников исследования налагается теоретическая конструкция, которой придерживается исследователь. Например, опросники, как правило, строятся на определенной исследовательской логике и пропускают много важной информации, которую возможно было бы получить от опрашиваемых. Получаемая же информация ограниченна, неполноценна и не всегда отражает реальность.

8. Частое несовпадение высокоструктурированного кодирования и категориальной системы с индивидуальным своеобразием индивида.

9. Ориентированность на прошлый опыт исследуемого, который, во-первых, не всегда является адекватным основанием для понимания настоящего и будущего социального поведения, и, во-вторых, субъективно воспроизводится, анализируется и интерпретируется самим испытуемым. По существу, отвечая на тот или иной вопрос или решая предлагаемую задачу, испытуемый оперирует некоторой конструкцией самого себя и своих взглядов, которая далеко не всегда является адекватной и подтверждаемой окружающими. Фактически мы получаем характеристики «родственника» испытуемого, да и то в его собственной версии, возможно весьма далекой от оригинала, что особенно наглядно демонстрируют кросс-культурные исследования.

10. Абсолютизация информированности испытуемого о причинности своих поступков и реакций, предполагаемое рациональными моделями познавательной активности (рациональный и последовательный человек, наивный ученый, обрабатывающий данные лаборант, когнитивный скупец, мотивированный тактик), при полном понимании того, что в реальной жизни имеет место очень много иррациональности и непоследовательности в поведении, вызывает сомнения в адекватности или оторванности исследователей от реалий жизни.

11. Генерализация результатов исследования на все жизненное богатство контекстов, которые далеко не всегда представляют последовательную и логически согласованную цепочку жизненных эпизодов, приводит к их дискредитации.

12. Ограниченность учета влияния на испытуемого его социального окружения, обстоятельств и их динамики создает ощущение искусственности выстраиваемых теоретических объяснений, основанных на эмпирических данных.

13. Абсолютизация возможностей статистического подтверждения гипотез и математического моделирования приводит к возможности построения весьма искусственных выводов, т.к. в отличие от константных величин, которыми оперирует математика, в социальной феноменологии таких величин найти невозможно.

Не следует воспринимать изложенное как некое стремление забить последний гвоздь в гроб окончательно усопшей позитивистской исследовательской парадигмы. Это было слишком большим преувеличением. На позитивистском основании стоит огромная часть достижений предшествующей истории психологического знания. Более того, детальная проработка процедур статистического анализа эмпирических данных, построения эксперимента, обеспечения валидности и надежности результатов исследования являются несомненно значимыми для психологической науки. Правда, значимыми, но не абсолютными, как этого хотелось бы традиционно ориентированным исследователям. В данном случае речь шла только о тех вопросах, на которые сегодня нет убедительных ответов, а без них невозможно движение вперед, к постижению психической природы человека.

Представленный ранее критический очерк позитивистской исследовательской парадигмы в психологии не носит деструктивной направленности. В истории психологии всегда были диссидентствующие исследователи и целые направления. Это и психоаналитическая традиция, никогда не угодничавшая перед позитивистской методологией, и интеракционизм, и экзистенциально-феноменологическая линия, и гендерная ориентация, наконец, социальный конструктивизм с его наиболее радикальными прорывами в областях теоретизирования и психологического исследования. Каждый из перечисленных векторов, отражая свое уникальное, в том числе и ненаучное, в смысле классического естествознания, своеобразие, привносил в плоскость анализа новые вопросы, высвечивал новые грани психической активности, что, в частности, послужило одним из оснований для формулирования нами интегративно-эклектического подхода. Общим объединяющим принципом для всех их является принцип познания таинств психического с максимально возможной приземленностью к условиям и проблемным полям реальных людей в реальной жизни.

Именно ориентированность на проблематику реального, а не искусственно препарированного, социального бытия личности и ее окружения и отражают современные тенденции развития психологических исследований в области методологии и метода. Чаще всего эти достижения ассоциируются с качественными и клиническими методами, обладающими значительно более широкими и глубокими возможностями по сравнению с классическими.

S. Kvale отмечает в этой связи: «Реабилитация гетерогенных и несоизмеряемых контекстов практического мира предполагает потерю гегемонии формализованных экспериментального и статистического методов исследования. Интенциальная природа человеческой практики хорошо схватывается качественными методами. Сегодня приняты разнообразные пути продуцирования знания… Имеет место изменение акцентов с конфронтации с природой на рассуждения между людьми, с соответствия объективной реальности на согласование значений».

Неудовлетворенность ограниченностью позитивистской количественной методологии исследования привела к формированию идеала гуманитарного, интерпретационного, ориентированного на качественные методы исследования. В рамках гуманитарной парадигмы сформированы и соответствующие требования к исследованию.

Психологические исследования должны концентрироваться на значениях действий в их социальном контексте, а не на изолированных «объективных» единицах поведения и деятельности – исповедовать холизм, а не атомизм, что убедительно обосновывал еще К. Lewin в своей знаменитой теории поля.

В психологических исследованиях акцент должен смещаться на взаимодействие, причем, взаимодействие в максимально широкой системе и непосредственно и опосредованно контактирующих людей и связанных с ними и обстоятельствами контекстах.

Исследования должны проводиться в максимально приближенных к естественным условиях и посредством качественных методов, позволяющих схватывать глубинные смыслы и переживания людей, вовлеченных в реально переживаемые события.

Исследования должны проводиться в как можно более приближенном контакте с изучаемым индивидом или группой. Цитируя Hall: «Исследователь социальных наук часто уподобляется врачу, пытающемуся поставить диагноз пациенту находясь за углом и не видя его. Социальный ученый использует для измерения реакций испытуемого «инструменты», подобные длинному стетоскопу. Причем интерес его больше связан с удлинением стетоскопа, чтобы быть как можно дальше от испытуемого, вместо того чтобы максимально приблизиться к нему и узнать, как он живет в реальной жизни».

Наиболее значимыми данными должны быть собственные высказывания и интерпретации испытуемых, предоставляющих возможность познакомиться с их собственными интерпретациями происходящего, на которые они и полагаются в реальной жизни и, следовательно, которые регулируют их поведение.

Феноменология социального бытия личности и ее окружения должна рассматриваться в ее экзистенциальной и пространственно-временной континуальности, ориентируясь на максимально полное схватывание жизненных переживаний субъекта в динамике его истории и истории культуры общества. Должны приниматься в расчет поточность самости и сознания, индивидуальных и культурных контекстов.

Личность и ее окружение должны рассматриваться в контексте индивидуальной культуры, субкультуры, национальной культуры, наконец, культуры общечеловеческой, стремясь к нахождению гармонического сочетания номотетики и идиографии, итики и имики, постижение которых должно обеспечиваться ресурсами кросс-культурной, дискурсной, герменевтической и экзистенциально-феноменологической традиций.