Файл: Соловьев.doc

Нравственный принцип не, позволяет превращать действительное лицо,

живого человека с его неотъемлемым и существенным национальным

определением в какой-то пустой, отвлеченный субъект, произвольно

выделяя из него определяющие его особенности. Если мы должны

признавать собственное достоинство этого человека, то эта обязанность

простирается и на все то положительное, с чем он связывает свое

достоинство; и если мы любим человека, то должны любить его

народность, которую он любит и от которой

377

себя не отделяет. Высший нравственный идеал требует, чтобы мы любили

всех людей, как самих себя, но так как люди не существуют вне

народностей (как и народность не существует вне отдельных людей) и эта

связь сделалась уже нравственною, внутреннею, а не физическою только,

то прямой логический вывод отсюда есть тот, что мы должны любить все

народности, как свою собственную. Этою заповедью утверждается

патриотизм как естественное и основное чувство, как прямая обязанность

лица к своему ближайшему собирательному целому, и в то же время это,

чувство освобождается от зоологических свойств народного эгоизма, или

национализма, становясь основою и мерилом для положительного отношения

ко всем другим народностям сообразно безусловному и всеобъемлющему

нравственному началу. Значение этого требования любви к другим

народностям нисколько не зависит от метафизического вопроса о народах

как о самостоятельных собирательных существах. Если бы даже народность

существовала только в своих видимых единичных носителях, то в них она

во всяком случае составляет положительную особенность, которую можно

ценить и любить у чужестранцев так же, как и у своих единоплеменников.

Если такое отношение станет действительно правилом, то национальные

различия сохранятся и даже усилятся, сделаются более яркими, а

исчезнут только враждебные разделения и обиды, составляющие коренное

препятствие для нравственной организации человечества.

Требование любить другие народности, как свою собственную, вовсе

не означает психологической одинаковости чувства, а только этическое

равенство волевого отношения: я должен так же хотеть истинного блага

всем другим народам, как и своему собственному; эта "любовь

благоволения) одинакова уже потому, что истинное благо едино и

нераздельно. Разумеется, такая этическая любовь связана и с

психологическим пониманием и одобрением положительных особенностей

всех чужих наций, преодолев нравственною волею бессмысленную и

невежественную национальную вражду, мы начинаем знать и ценить чужие

народности, они начинают нам нравиться. Но эта "любовь одобрения" не

может быть тождественна с тою, которую мы чувствуем к своему народу,

как и самая искренняя любовь к ближним (по евангельской заповеди),

этически равная любви к самому себе, никогда не может быть с нею

психологически одинаковою. За собою, как и за своим народом, остается

неизменное первенство исходной точки. А с устранением этого

недоразумения устраняется и всякое

378

серьезное возражение против нашего принципа: люби все другие народы,

как свой собственный *.

Г л а в а п я т н а д ц а т а я

УГОЛОВНЫЙ ВОПРОС С НРАВСТВЕННОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ

Принимая безусловное нравственное начало как норму всех своих

отношений, мы не встретим никаких существенных, внутренних препятствий

в приложении этого начала к нравственности международной, т. е. к

решению вопроса о должном нашем отношении к чужеземцам, как таковым.

Так как ни в свойстве той или другой национальности, ни в свойстве

чужеземности вообще нет никакого нравственного ограничения, в силу

которого должно бы было заранее считать данного иностранца за более

дурного человека, нежели каков любой из наших соотечественников, то

нет и никакого нравственного основания для национального неравенства.

Во всей силе остается здесь общее требование альтруизма: любить

другого, как самого себя, и другой народ, как свой собственный. Факт

международной вражды должен быть осужден безусловно как прямо

противоречащий безусловной норме, как антихристианский по существу**.

Нормальное или должное отношение к чужим народам есть только то,

которое прямо требуется безусловным нравственным началом, и если

проведение здесь этого начала встречает великие трудности,

психологические и исторические, то зато никаких внутренних

нравственных трудностей, осложнений и вопросов здесь нет. Они

являются, когда вместо безразличного в нравственном отношении

определения чужеземности приходится иметь дело с определением,

несомненно принадлежащим к нравственной области, каково свойство

преступности.

_____________

*Я не могу считать серьезным замечание одного критика, что равная

любовь к своему и к чужим народам невозможна потому, что на войне

необходимо сражаться за своих против чужих. Казалось бы ясно, что

нравственная норма международных отношений должна выводиться не из

факта войны, а из чего-нибудь другого. А то, пожалуй, и для личных

отношений пришлось бы признать нормою такие факты, как, напр.,

кровопролитную драку между одним артистом и одним чиновником, которою

недавно занимались газеты. /20/

** Вопрос о войне, хотя исторически связан с фактом международной

вражды, не исчерпывается, однако, этою связью. Кроме войн

международных бывали, бывают и впредь могут быть войны междоусобные -

религиозные и социальные. Поэтому вопрос о войне требует особого

рассмотрения, и ему будет посвящена одна из следующих глав.

379

Хотя содержание и объем этого понятия в частностях различны по

временам и местам, хотя многое прежде преступное не признается более

таким и самое свойство преступности, некогда обнимавшее семью и род

преступника, на известной степени духовного развития понимается

исключительно как личное свойство, но все эти исторические изменения

не устраняют сущности дела. Независимо от мнимых преступников разного

рода во всех человеческих обществах всегда были, есть и до конца мира

будут действительные преступники, т. е. люди со злою волей, настолько

сильною и решительною, что они ее прямо практически осуществляют во

вред своим ближним и с опасностью для целого общежития. Как же мы

должны относиться к таким заведомо.лихим людям? Ясно, что и на них с

точки зрения безусловного нравственного начала должны распространяться

требования альтруизма, получившего свое окончательное выражение в

евангельских заповедях любви. Но вопрос, во-первых, в том, как

соединить любовь к лихому человеку с любовью к его жертве, а

во-вторых, в том, каким образом можем мы на деле проявить свою любовь

к самому этому лихому человеку, или преступнику, в этом его заведомо

ненормальном нравственном состоянии? Никому нельзя избегнуть этого

нравственного вопроса; если бы даже какому-нибудь человеку никогда не

приходилось лично сталкиваться с несомненными преступлениями и

преступниками, то ведь он знает, живя в обществе, что существует

весьма сложная полицейско-судебно-пенитенциарная организация,

назначенная для противодействия преступлению, и он во всяком случае

должен определить свое нравственное отношение к этим учреждениям, а

оно окончательно зависит от того, как он смотрит на преступника и

преступление. Как же мы должны на это смотреть с точки зрения чисто

нравственной? При обсуждении этого важного вопроса мы начнем с

наиболее простого случая, лежащего в основе всех дальнейших

осложнений.

I

Когда один человек обижает другого, например, более сильный бьет более

слабого, то свидетель этой обиды - если он стоит на нравственной точке

зрения - испытывает двоякое чувство и побуждение к двоякому образу

действия. Во-первых, у него является потребность защитить обижаемого,

а во-вторых, образумить обидчика. Обе эти потребности имеют один и тот

же нравственный источник:

380

признание чужой жизни и уважение к чужому достоинству,

психологически опирающееся на чувство жалости, или сострадания. Нам

непосредственно жалко этого существа, подвергающегося физическому и

душевному страданию; душевное же его страдание, в большей или меньшей

степени сознаваемое, состоит в том, что в его лице оскорблено

человеческое достоинство. Но такое внешнее нарушение человеческого

достоинства в обиженном связано непременно с внутренним падением этого

достоинства в обидчике: и то и другое требует восстановления. Хотя

психологически чувство, относящееся к обиженному, весьма различно от

чувства, возбуждаемого обидчиком, первое есть чистая жалость, тогда

как во втором преобладает возмущение и нравственное негодование; но

для того чтобы это негодование было нравственным, оно не должно

переходить в несправедливость к обидчику, в отрицание его права, хотя

это право по содержанию своему (материально) отличается от права,

принадлежащего обиженному. Этот имеет право на нашу защиту, тогда как

обидчик имеет право на вразумление с нашей стороны. Но нравственная

основа этих двух отношений (поскольку дело идет о разумных существах)

одна и та же: безусловное значение или достоинство человеческой

личности, признаваемое нами в других так же, как в себе, причем

происходящее при уголовной обиде двоякое нарушение этого достоинства -

пассивное в обиженном и активное в обидчиков, вызывает в нас

нравственную реакцию, и сущность этой реакции при обоих отношениях

одинакова, несмотря на различие и даже противоположность ее

психологического проявления. Конечно, в тех случаях, когда обида

причиняет прямо или. косвенно физические страдания обиженному, он

возбуждает непосредственно более сильное чувство жалости, но, вообще

говоря, обидчик, как внутренне теряющий нравственное достоинство,

должен быть жалок в высшей степени. Как бы то ни было, нравственный

принцип требует, чтобы мы признавали право обоих на нашу помощь для

восстановления нарушенной правды и в том и в другом.

Но самый этот вывод из нравственного начала, требующий (в

случае преступления, т. е. обиды человека человеком) нравственного

отношения к обеим сторонам, далеко еще не есть общепризнанный, и нам

нужно оборонить его от двоякого рода противников. Одни (их мнение до

сих пор есть преобладающее) признают только право обиженного или

потерпевшего лица (или общества) на защиту и отмщение, а обидчика или

преступника (после того, как

381

виновность его доказана) признают (по крайней мере на деле)

бесправным, страдательным предметом возмездия, т. е. более или менее

полного подавления или истребления. "Злодея жалеть нечего; собаке

собачья и смерть! - вот простонародное искреннее выражение этой точки

зрения. Ее прямым противоречием нравственному началу и

несовместимостью с мало-мальски развитым человеческим чувством

(выразившимся, между прочим, у того же народа, по крайней мере

русского, в названии преступников несчастными) объясняется и

психологически извиняется противоположный крайний взгляд, начинающий

распространяться в наше время. Здесь признается только право обидчика

на словесное вразумление и не допускается относительно его никакого

принудительного действия, что практически сводится к отнятию права на

защиту у обижаемого лица или общества; их безопасность ставится в

зависимость от успешности вразумления, т. е. от чего-то

проблематического, ни в чьей власти и ни на чьей ответственности не

находящегося. Разберем внимательно эти две противоположные доктрины,

которые для краткости будем называть доктриною отмщения и доктриною

словесного вразумления.