Файл: Соловьев.doc

напротив, крайне мягкий. Так, лестница взысканий существовала и в тех

законодательствах, где за все или почти все простыв преступления

полагалась только денежная пеня: и там за более тяжкое увечье платился

больший штраф, за убийство мужчины больше, чем за убийство женщины, и

т. п. С другой стороны, там, где уже за воровство вешали, за

391

более тяжкие преступления определялась квалифицированная смертная

казнь, т. е. соединенная с различною степенью мучительности. Тут

безнравственна, разумеется, сама жестокость наказаний, а не их

постепенность.

Для нас важна в уголовном праве хотя заметно ослабевшая, но еще

не совсем исчезнувшая тенденция к сохранению по возможности именно

жестоких наказаний; не находя достаточно твердого основания в

псевдорациональном принципе "восстановленного права", эта тенденция

ищет себе эмпирической опоры в принципе устрашения. В сущности этот

мотив всегда присоединялся к принципу возмездия. Популярный афоризм

"собаке собачья и смерть" всегда сопровождался и сопровождается

дополнением: "да чтоб и другим не повадно было". Нельзя сказать, чтобы

этот принцип был безусловно верен даже на почве

утилитарно-эмпирической. Конечно, страх есть один из важных мотивов

человеческой природы, однако он не имеет в ней решающего значения. Все

более возрастающее число самоубийств доказывает, что и смерть не

страшна для многих. Продолжительное одиночное заключение или каторга,

сами по себе, может быть, страшнее, но эти средства не имеют

наглядного устрашающего действия. Я не буду останавливаться на этих и

других общеизвестных возражениях против теории устрашения (как, напр.,

указание на остающуюся всегда у преступника надежду укрыться от суда

или уйти от наказания, также на то обстоятельство, что огромное

большинство преступлений совершается под влиянием какой-нибудь

страсти, заглушающей голос благоразумия). Об относительной силе всех

этих соображений можно спорить. Бесспорным же образом теория

устрашения опровергается только на нравственной почве: во-1-х,

принципиально - своим прямым противоречием основному нравственному

началу, а во-2-х, фактически - тем обстоятельством, что это

противоречие заставляет сторонников устрашения быть

непоследовательными и мало-помалу отказываться в силу нравственных

побуждений от наиболее действительных и ясных требований теории. Само

собою разумеется, что здесь дело идет об устрашении в смысле основного

принципа уголовного правосудия, а не в смысле только психологического

явления, естественно сопровождающего всякий способ противодействия

преступлениям. Так, если бы даже имелось в виду только исправление

преступников путем просветительных внушений, то на людей самовольных и

самолюбивых перспектива такой опеки, хотя бы самой кроткой и

рациональной, могла бы оказывать устрашающее

392

действие и удерживать их от преступлений. Но это не относится,

очевидно, к той теории, которая видит в устрашении не косвенное

последствие, а самую сущность и прямую задачу наказания.

Нравственное начало утверждает, что человеческое достоинство

должно уважаться в каждом лице и что, следовательно, нельзя делать

кого бы то ни было только средством или орудием для чьей бы то ни было

пользы. Но по теории устрашения наказываемый преступник

рассматривается именно лишь как средство для наведения страха на

других и для охранения общественной безопасности. В намерение

уголовного закона может, конечно, входить и собственное благо

преступника: удержать его страхом наказания от совершения

преступления; но раз преступление уже совершено, то этот мотив,

очевидно, отпадает, и караемый преступник остается с этой точки зрения

только как средство для устрашения других, то есть для посторонней ему

цели, что уже прямо противоречит безусловной нравственной норме. С

этой стороны устрашающее наказание было бы допустимо только как

угроза, но угроза, не приводимая никогда в действие, теряет смысл. Итак,

принцип уголовного устрашения мог бы быть нравственным лишь под

условием своей бесполезности, и он может быть материально полезным

лишь под условием безнравственного применения.

Фактически теория устрашения совсем притупила свое острие с тех

пор, как во всех образованных и полуобразованных странах упразднены

мучительные телесные наказания и квалифицированная смертная казнь.

Ясно, что если задача наказания заключается в устрашении как самого

преступника, так и других, то именно эти средства и были бы самыми

действительными и целесообразными. Почему же сторонники устрашения

отказываются от настоящих, единственно верных средств устрашения? Надо

полагать, потому, что они считают эти средства безнравственными,

противными требованиям жалости и человеколюбия. Но в таком случае

устрашение уже перестает быть определяющим принципом наказания. Одно

из двух: или смысл наказания - в устрашении, и тогда уже необходимо

допустить мучительные казни, как средства по преимуществу устрашающие,

или же характер наказания подчиняется нравственному принципу, и тогда

нужно совсем отказаться от устрашения, как мотива по существу

безнравственного.

___________

* В ХУ111-м столетии, в разгар движения против жестокостей

уголовного права, некоторые писатели старались доказать, что мучения

преступ ->

393

V

Тот факт, что в современных уголовных законодательствах исчезли

наиболее последовательные виды возмездия и устрашения - исчезло именно

то, что с первой из этих точек зрения должно быть признано самым

справедливым, а со второй - самым полезным, один этот факт достаточно

показывает, что иная, нравственная точка зрения уже проникла в эту

область и сделала в ней значительные завоевания. Вне этого

несомненного и довольно быстрого прогресса остается только уголовное

право народов диких и варварских, как китайцы или абиссинцы, которые,

впрочем, находятся накануне утраты своего бытового обособления. Тем не

менее и во всех наших, т. е. европейско-американских пенитенциарных,

системах остается еще много ненужного насилия и мучительства,

объясняемого только как мертвое наследие отживших принципов отмщения и

устрашении. Таковы: смертная казнь, хотя и потерявшая под собою почву,

но все еще упорно отстаиваемая, далее бессрочное лишение свободы,

каторжные работы, ссылка в отдаленные страны с губительными жизненными

условиями и т. п. Все это систематическое мучительство возмущает

нравственное сознание и изменяет первоначальное чувство к преступнику.

Если жалость к обиженному или потерпевшему и побуждение защитить его

вооружают нас против обидчика (преступника), то, когда общество,

несоизмеримо сильнейшее, чем единичный преступник, обращает на него,

уже обезоруженного, свою неодолимую вражду и делает его предметом

долговременного мучительства, тогда уже он становится обиженным или

потерпевшим, возбуждая в нас жалость и потребность защитить его.

Юридическое сознание, как и практика, решительно отказались только от

последовательного проведения принципов возмездия и устрашения, а не от

самих этих идей, и существующая в образованных странах система

наказаний представляет бессмысленную и безжизненную сделку между этими

негодными принципами, с одной стороны, и некоторыми требованиями

человеколюбия и справедливости, с другой. В сущности мы встречаем

здесь лишь

--------------------------------------------------------------------

-> ников не только бесчеловечны, но и бесполезны даже в смысле

устрашения, ибо никого не удерживают от совершения преступления.

Эта мнение, если бы оно было доказано, сверх своей прямой цели

отнимало бы еще всякий смысл у теории устрашения вообще. Ясно в

самом деле, что если даже мучительные казни недостаточны для

устрашения преступников, то еще менее такое действие могут иметь

наказания более мягкие.

394

в разной степени смягченные остатки старого зверства, и никакой

объединяющей мысли, никакого руководящего начала. На почве такой

сделки не может быть решен основной для нравственного сознания вопрос:

лишается ли преступник фактом преступления своих человеческих прав или

нет? Если не лишается, то каким же образом можно отнимать у него

первое условие всякого права - существование, как это делается в

смертной казни? Если же факт преступления лишает преступника его

естественных прав, то зачем все эти юридические церемонии с

бесправными существами? Эмпирически эта дилемма устраняется тем, что

между преступлениями полагается различие, причем одни считаются

лишающими преступника человеческих прав, а другие - только

ограничивающими их в большей или меньшей степени. Но не только принцип

и мера этих ограничений остаются неопределенными и изменчивыми, но и

самое различие между двумя родами преступления оказывается

произвольным и неодинаковым, смотря по местам и временам. Так, напр.,

на Западе политические преступления не сопровождаются лишением

человеческих прав. а у нас в России еще вполне сохраняется прежний

взгляд, по которому эти преступления относятся к самым тяжким.

Казалось бы, однако, что такой важный факт, как превращение человека

из самостоятельного и полноправного лица в страдательный материал для

карательных упражнений, должен зависеть от какой-нибудь объективной

причины, или определяющего начала, одинакового всегда и везде: но на

деле оказывается, что в одной стране для такого превращения из лица в

вещь нужно совершить простое убийство, в другой - убийство с

отягчающими обстоятельствами, в третьей - какое-нибудь политическое

преступление и т. д. Такое крайне неудовлетворительное состояние этого

важного дела, такая возмутительная для ума и совести легкость

отношения к жизни и судьба людей уже давно вызывает реакцию

нравственного чувства, которая, к сожалению, у многих моралистов

переходит в противоположную крайность, побуждая их отрицать самую идею

наказания в широком смысле, т. е. как реального противодействия

преступлениям. Согласно этой новейшей доктрине, всякое принуждение или

насилие над кем бы то ни было непозволительно, а потому на преступника

следует действовать исключительно лишь словом вразумления. Достоинство

этой доктрины заключается в нравственной чистоте ее намерения,

недостаток же ее в том, что это намерение не осуществляется

предлагаемым способом.

395

Этот принцип страдательного отношения к преступникам, отрицая

всякое принуждение вообще, исключает не только меры отмщения и

устрашения (в чем он прав), но также и меры предупреждения

преступлений и воспитательного воздействия на преступников.

Государство с этой точки зрения не имеет права запереть, даже на

время, злостного убийцу, хотя бы из обстоятельств дела было ясно, что

он будет продолжать свои злодеяния; оно точно так же не имеет права

поместить преступника в более нормальную среду, хотя бы даже

исключительно для его собственного блага. Соответственно этому и для

частного человека признается здесь непозволительным силою удержать

злодея, бросающегося на свою жертву: позволяется только обратиться к

нему со словами вразумления. В разборе доктрины я остановлюсь именно

на этом случае частного противодействия злодеянию, как более простом и

основном. На людей испорченных, обдуманно совершающих уголовные

преступления, слово разумного убеждения действует лишь в крайне

редких, исключительных случаях. Приписывать заранее своему слову такую

исключительную силу действия было бы болезненным самомнением, а