Файл: Соловьев.doc

ограничиваться словом без уверенности в его успехе, когда дело идет о

смертельной опасности ближнего, было бы бесчеловечно. Обижаемый

человек имеет право на всю возможную помощь от нас, а не на одно

только словесное заступничество, которое в огромном большинстве

действительных случаев может быть только комичным; и точно так же

обидчик имеет право на всю нашу помощь, чтобы удержать его от дела,

которое для него есть еще большее бедствие, чем для потерпевшего;

только остановивши сначала его действие, можем мы затем со спокойною

совестью вразумлять его словами. Когда, видя занесенную над жертвою

руку убийцы, я ее схватываю, то будет ли это безнравственным насилием?

Насилием, несомненно, будет, но безнравственного не только ничего не

будет в этом насилии, а, напротив, оно будет по совести обязательным,

прямо вытекающим из требований нравственного принципа. Удерживая

человека от убийства, я деятельно уважаю и поддерживаю в нем

человеческое достоинство, которому грозит существенный урон от

исполнения его намерения. Странно было бы думать, что самый факт

такого насилия, т. е. известное прикосновение мускулов моей руки к

мускулам руки убийцы, с необходимыми последствиями такого

прикосновения, заключает в себе что-нибудь безнравственное: ведь в

таком случае было бы безнравственно

396

вытаскивать утопающего из воды, ибо это не обходится без большого

применения мускульной силы и без некоторых физических страданий для

спасаемого. Если позволительно и нравственно-обязательно вытащить

утопающего из воды, хотя бы он этому сопротивлялся, то тем более -

оттащить преступника от его жертвы, хотя бы и в этом случае были

царапины, синяки и даже вывихи*.

Одно из двух. Или остановленный нами преступник еще не утратил

человеческих чувств, и тогда он, разумеется, будет только благодарен,

что его вовремя избавили от греха, не менее благодарен, чем утопавший

за то, что его вытащили из воды, и, значит, в этом случае насилие,

которому он подвергся, совершилось с его собственного молчаливого

согласия, и право его нисколько не нарушено, так что тут и не было,

собственно, никакого насилия, так как volenti non fit injuria. ** Или же

преступник настолько потерял человеческие чувства, что остается

недовольным, что ему помешали зарезать его жертву, но к человеку в

таком состоянии обращаться со словом разумного убеждения было бы уже

верхом нелепости - все равно, что мертвецки пьяному говорить о пользе

воздержания, вместо того чтобы облить его холодною водой.

Если бы самый факт физического насилия, т. е. применения

мускульной силы, был чем-нибудь дурным или безнравственным, тогда,

разумеется, употребление этого дурного средства, хотя бы для самых

лучших целей, было бы- непозволительно - это было бы признанием

безнравственного правила, что цель оправдывает средства.

Противодействовать злу злом непозволительно и бесполезно; ненавидеть

злодея за его злодеяние и поэтому мстить ему есть нравственное

ребячество. Но если я без ненависти к злодею, ради его собственного

блага удерживаю его от преступления, то в чем же тут зло? Так как в

мускульной силе самой по себе нет ничего дурного, то нравственный или

безнравственный характер ее применения решается в каждом случае

намерением лица и существом

_______________

* Но как быть, если, удерживая убийцу, мы в борьбе невольно

причиним ему более тяжкие увечья и даже смерть? Это будет большое для

нас несчастие, и мы будет о нем сокрушаться, как о своем грехе; но во

всяком случае нечаянно убить человека преступного есть меньший грех,

нежели по собственному произволу допустить намеренное убийство

невинного.

** "Хотящему не бывает обиды", /4/ т. е. действие, на которое

согласна воля того, кто это действие претерпевает, не может быть

нарушением его права.

397

дела; разумно употребляемая для действительного блага ближних,

нравственного и материального, мускульная сила есть средство хорошее,

а вовсе не дурное, и такое ее применение не запрещается, а прямо

предписывается нравственным принципом. Тут есть тонкая, быть может, но

совершенно точная и ясная граница между нравственным и безнравственным

употреблением физического принуждения. Все дело в том: противодействуя

злу, как смотрим мы на злодея? Сохраняется ли у нас и к нему

человеческое, нравственное отношение, имеется ли в виду и его

собственное благо? Если сохраняется, если имеется, то в нашем

вынужденном насилии не будет, очевидно, ничего безнравственного,

никаких признаков отмщения и мучительства, тогда это насилие будет

только неизбежным по существу дела условием нашей помощи ему, все

равно как хирургическая операция или лишение свободы буйного

сумасшедшего.

Нравственное начало запрещает делать из человека только средство

для каких бы то ни было посторонних целей (т.е. не включающих в себя

его собственное благо); поэтому если мы, противодействуя преступлению,

видим в преступнике только средство дли защиты или удовлетворения

потерпевшего лица или общества, то мы поступаем безнравственно, хотя

бы нашим побуждением была бескорыстная жалость к обиженному и

искренняя забота о безопасности общественной. С нравственной точки

зрения этого еще недостаточно, требуется жалеть обоих, и если мы этому

следуем, если мы действительно имеем в виду общее их благо, то разум и

совесть внушат нам, в какой мере и в каких формах необходимо здесь

применять физическое принуждение. Нравственные вопросы окончательно

решаются совестью, и я смело предлагаю каждому обратиться к своему

внутреннему опыту (мысленному, если не было иного): в каком из двух

случаев совесть упрекает нас больше - в том ли, когда мы, имея

возможность помешать злодеянию, равнодушно прошли мимо, сказав

несколько бесполезных слов, или в том, когда мы ему действительно

помешали, хотя бы ценою некоторых физических повреждений? Всякий

понимает, что в совершенном обществе не должно быть никакого

принуждения, но ведь это совершенство должно быть достигнуто, и тут

уже вполне ясно, что предоставить злым и безумным людям полную свободу

истребить людей нормальных отнюдь не есть правильный путь для

осуществления совершенного общества. Желательна здесь не свобода зла,

а организация добра. "Но,

398

говорят современные софисты, общество часто принимало за зло то,

что потом оказывалось добром. и преследовало как преступников людей

невинных; значит, уголовное право никуда не годно и нужно вовсе

отказаться от всякого принуждения. Этот аргумент мною не выдуман - я

его и слыхал и читал много раз. По такой логике ошибочная

астрономическая система Птолемея есть достаточное основание, чтобы

отказаться от астрономии, и из заблуждений алхимиков следует

негодность химии.

Казалось бы, непонятно, каким образом помимо явных софистов люди

другого ума и характера могут защищать столь несостоятельную доктрину.

Но дело в том, что настоящее ее основание лежит, насколько я понимаю,

не в этической, а в мистической области. Главная мысль тут такая: то,

что нам кажется злом, может быть вовсе не зло; божество, или

провидение, лучше нас знает истинную связь вещей и как из кажущегося

зла выводить действительное добро; сами мы можем знать и ценить только

свои внутренние состоянии, а не объективное значение и последствия

своих и чужих действий. Должно признаться, что для ума верующего

взгляд этот весьма соблазнителен, однако он обманчив. Истинность

всякого взгляда проверяется тем, можно ли его логически провести до

конца, не впадая в противоречия и нелепости. Этой проверки указанный

взгляд не выдерживает. Если бы наше незнание всех объективных

последствий своих и чужих поступков было достаточным основанием для

пребывания в бездействии, то в таком случае нам ни следовало бы

противиться и собственным страстям и дурным влечениям. Почем знать,

какие прекрасные последствия всеблагое Провидение может извлечь из

чьего-нибудь блуда, пьянства, злобы на ближних и т. д.

Некто, например, ради воздержания не пошел в трактир, а между тем

если бы он не воспротивился своему влечению и пошел бы туда, то на

обратном пути нашел бы полу замерзшего щенка и, будучи в данном

состоянии склонен к чувствительности, подобрал бы его и отогрел, а

этот щенок, ставши большою собакой, спас бы утопавшую в пруду девочку,

которая потом сделалась бы матерью великого человека; между тем как

теперь, вследствие неуместного воздержания, расстроившего планы

Провидения, щенок замерз, девочка утонула, а великий человек осужден

навеки оставаться неродившимся. Другой некто, склонный к гневу, хотел

дать пощечину своему собеседнику, но подумал, что это нехорошо, и

удержался; а между тем если бы он не удержался, то оскорблений

воспользо-

399

вался бы этим случаем, чтобы подставить ему другую щеку, чем умилил бы

сердце обидчика к вящему торжеству добродетели, тогда как теперь их

беседа окончилась ничем. Доктрина, безусловно отвергающая всякое

принудительное противодействие злу или защиту ближних силою, опирается

в сущности именно на подобном рассуждении. Кто-то силою спас жизнь

человека, обезоружив разбойника, на него нападавшего; но потом

спасенный сделался страшным злодеем, худшим, чем разбойник. значит,

лучше бы было его не спасать? Но ведь точно такое же разочарование

могло бы последовать, если бы этому человеку угрожал не разбойник, а

бешеный волк. Что же? Не нужно никого защищать и от диких зверей?

Более того, если я спасаю кого-нибудь на пожаре или при

наводнении, то также ведь может легко случиться, что спасенные будут

потом крайне несчастны или окажутся ужасными негодяями, так что для

них лучше было бы тогда сгореть или потонуть, значит, не нужно никому

помогать вообще ни в какой беде? Но ведь деятельная помощь ближним

есть прямое и положительное нравственное требование, и если откинуть

обязанность человеколюбия ради того, что внушаемые этим чувством

поступки могут иметь неведомые нам дурные последствия, то отчего же на

этом основании не откинуть также и обязанности воздержания и все

прочие, так как ведь и они могут побуждать нас к поступкам,

последствия которых могут потом оказаться пагубными, как в приведенных

примерах. Но если из того, что нам кажется добром, выходит зло, то,

значит, и наоборот, из того, что нам кажется злом, может выходить

добро. Итак, не делать ли уж нам прямо зло, чтобы происходило добро? К

счастью, вся эта точка зрения сама себя уничтожает, потому что ряд

неведомых последствий может идти дальше, чем мы думаем. Так, в моем

первом примере, когда поборовший свою склонность к напиткам г. Х.

косвенно воспрепятствовал чрез это будущему рождению великого

человека, почему мы знаем, не причинил бы этот великий человек великих

бедствий человечеству, а в таком случае хорошо, что он не родился, и,

следовательно, г. Х. прекрасно сделал, что принудил себя остаться

дома. Точно так же мы не знаем, какие дальнейшие последствия имело бы

торжество добродетели вследствие великодушно перенесенной пощечины;

весьма возможно, что это крайнее великодушие сделалось бы впоследствии

поводом к духовной гордости, худшей, чем все прочие грехи, и погубило

бы душу человека, так что г. Y. хорошо сделал, что употребил насилие

над своим

400

гневом и помешал проявлению великодушия своего собеседника.

Вообще, мы можем с одинаковым правом делать тут всякие предположения о

возможностях и в ту и в другую сторону, не зная ничего достоверного.

Но из того, что мы не знаем, к каким последствиям могут привести наши

поступки, вовсе не следует, чтобы мы должны были воздерживаться от

всяких поступков; такое заключение было бы правильно, если бы мы,