Файл: Pavlov_A_V__Ponomarenko_E_V_Sovremennye_probl.doc

Индивиды, вынужденно вступая друг с другом в коммуникацию, участвуют в ней как носители исключительно собственной разумности. Их взгляды становятся настолько различными, что известная формула Ж.-П.Сартра «Ад, это – другие» какое-то время вполне оправдывает себя. Однако степень их конфликтности и взаимная угроза для жизни здесь настолько велики, что они оказываются вынужденными идти на компромиссы.

Стремление к компромиссу заполняет коммуникации экзистенциальным диалогом, в ходе которого образуется интерсубъективность и возникают «прасоциумы» – относительно небольшие организованные и самоорганизующиеся группы. Так начинается второй этап, в ходе которого складывается первичная социальная структура, являющаяся агрегированной суммой субъектов: мелкие партии, предприятия, неформальные объединения, разрозненные профсоюзы, криминальные группировки и т.д.

Горизонтальный диалог сопровождается вертикальным, воцарившуюся среди населения анархию пытается обуздать укрепляющаяся власть. Тогда группами первичной социальной структуры становятся и новые, и унаследованные от предыдущих времен, связанные с властью территориальные и отраслевые корпорации: производственные комплексы, банковские объединения, армия, правоохранительная и пенитенциарная система, система образования, науки, государственной бюрократии и т.д. Они выполняют конфигурирующую роль и подчиняют себе новые социокультурные образования. На втором этапе власть заявляет о своей преимущественной субъективности и вступает в противоборство с остальными субъектами. В этот момент возрастает тенденция, которую принято называть «реставрацией» не во французском смысле, а в общеполитологическом.

Реставрация, на самом деле, реставрирует только одно: целостность государственно-политической системы. Конечно, в обществе еще многочисленны слои, выросшие «при старой власти», но социальные силы, поддерживающие реставрацию, уже другие. Поэтому «старые парадигмы власти» оказываются всего лишь образцом для подражания, намекающим на «былое величие», но ни в малейшей мере не наполняют содержанием новую власть. Реставрация превращается в формальность. Об этом явлении К.Маркс, имея в виду французскую Реставрацию XIX века, с присущей ему язвительностью писал, что всякое великое событие бывает дважды, сначала как трагедия, а потом как фарс. Маркс не совсем прав. Фарс реставрации, все-таки, указывает цель, пусть даже формальную. Обозначая цель, он стимулирует выход из межцивилизационного тупика и довольно быстро преодолевается новым содержанием и новыми цивилизационными основаниями, что и произошло, в конце концов, во Франции. Будущее начинает с того, что подражает прошлому, в дальнейшем превосходя его.

В силу общей дезинтегрированности, каждая группа на втором этапе межцивилизационной эпохи проводит собственную политику, мало считающуюся с политикой других групп. Теперь экзистенциальный диалог идет уже между корпорациями, включая в их список и властные органы. Людям же предоставляется выбор: либо примыкать к корпорации, к ее ценностям и способу мышления, либо сохранять свободу и укреплять личную самообусловленность, отказываясь от корпоративной поддержки и защиты, а то и рискуя попасть под давление корпораций.

Складываются дезинтегрированные рынки: нефти, продовольствия и т.д. Они формируются, в первую очередь, не как общегосударственные, а как внутрирегиональные и межрегиональные. У обособленных рынков обнаруживается разная скорость развития и разные весовые категории. Они вступают в противоречие друг с другом, и начинается конфликт экономик, политических стратегий и элит. Нарастает напряженность в межрегиональных отношениях. Формируются несколько взаимоконфликтных идеологических «центров». Все это пропитывается молодыми поколениями, не связанными с предыдущей эпохой, но усваивающими ее цинизм.

Идеологические «центры» - в кавычках, потому, что центрами в точном смысле их назвать нельзя, это, скорее «фокусы», возникающие на пересечении охвативших всю страну ментальных процессов, и провоцирующие эти процессы по мере своего созревания – конфигурируют население, и особенно молодежь вокруг себя. Они ориентируют на Европу, на Америку, на Китай, на Арабский мир, на Россию, прививают ему взгляды православные, католические, протестантские, исламские, буддистские, фашистские, коммунистические, эзотерические. На этом шатком и расползающемся основании власть пытается балансировать, и сама стремится стать идеологическим центром.

Создатели советской России сделали несколько ошибок, как об этом можно судить с нынешней колокольни, и главная из них была в самой попытке рационального переустройства общественной жизни. Рационально можно преобразовывать объективную реальность физического мира, хотя и тут не всё просто, но нельзя преобразовывать себя! Любая же переделка человеческого общества, это – преобразование себя. Беда рациональности в том, что она не владеет всей Вселенной, хотя и мечтает об этом.

Советская эпоха 70-80 гг. XX в. была в сущности доведенным до абсолютного, и следовательно, до абсурдного завершения общеевропейским Модерном. Как всякая завершающая эпоха, эта эпоха конца советского прогресса была геронтологической и представляла собою гендерную систему не столько в силу половозрастного состава ее власти, но главным образом, вследствие ее общего старческого материализма и нацеленности не на социокультурную перспективу, а на консервацию сложившегося положения дел и на социальное обустройство преимущественно в рамках этого положения. Подобно любой европейской культуре модерна, построенной на субъект-объектном фундаменте, поздняя советская эпоха отличалась двойными стандартами и в отношении к своей геополитической среде, и в иерархическом отношении между властью и населением, и в отношении к собственным традициям и идеалам. Одна нравственность для субъекта, другая для объекта, одно - для себя, другое - для чужих.

Геронтологический материализм, гендеризм и двойные стандарты обусловили советский цинизм как доминирующую нравственную норму. Цинизм власти выглядел желанием навязать населению такие ценности, какие бы материально обеспечивали власть и бюрократию, а цинизм населения был противоположным желанием воспользоваться для своих утилитарных целей любыми возможностями, какие власть по недосмотру или из умысла ему оставляла. В результате последние годы СССР были насквозь пропитаны постмодернистской игрой населения с властью. Но если советский цинизм был реакцией на беспредпосылочность социализма в России и неестественность его советской модели, потому и осознавался как вынужденная мера, необходимая для человеческого выживания в его условиях, то первое же постсоветское молодое поколение воспринимает его как естественное состояние морали.

Отсюда и сам второй этап межцивилизационной эпохи характеризуется дезинтеграцией нравственности и еще большей, чем на первом этапе, дезориентацией персонифицированных индивидов как преобладающим экзистенциальным состоянием. Проще говоря, перед людьми возникает многообразие относительно стабильных, но слабо скоординированных смысловых ориентиров, из которых, тем не менее, необходимо выбрать один, несмотря на полное отсутствие привычных оснований для выбора и вызванную этим растерянность.

Часть молодого поколения, восприняв цинизм старших, превращает его в собственный естественный эгоизм, позволяющий ему рассматривать всю социокультурную среду как еще не освоенный ими материал природы. Они неосознанно солидаризируются со старшим поколением и, неожиданно для себя, становятся вместе с ним субъектом советской реставрации. На «дело реставрации» работают не одни только проправительственные или прокоммунистические молодежные организации. В нем фактически участвуют и оппозиционные круги в бизнесе и в политике, и криминальные круги, и люмпенизированная молодежь и т.п. Стремление к реставрации является ясно различимым смыслом жизни молодого поколения в той степени, в какой эгоизм и цинизм воспринимается им как норма. Эта нравственная позиция легко оформляется и направляется властью, которая на втором этапе межцивилизационной эпохи так же эгоистична, цинична и тоже заинтересована в реставрации во благо населяющих ее чиновников. Эгоист с эгоистом легко договариваются, если находят взаимную выгоду.

Диаметрально противоположная группа молодежи романтически отрицает цинизм, нацеливаясь на нераспознанное будущее. Но при этом она сама расслаивается на тех, кто это будущее представляет в виде мечты о золотом веке прошлого советского величия и на тех, кто находит в нем свою мечту об абсолютной вестернизации (или ориентализации) России, неосуществимую, как всякая мечта.

И наконец, наиболее обширная часть молодого поколения растворена в суеминутности переживаемого момента. Эта «пляшущая молодежь» («хоббиты», «индейцы», «роботы», просто «тинейджеры» и др.), веселая, игривая, в меру циничная и в значительной степени инфантильная, оказывается в итоге предметом конкуренции первых двух групп и становится социальной базой экзистенциальной революции.

На втором этапе нарастает противоборство между реставрацией и вестернизацией, накаляющая атмосферу пляшущей молодежи, по сути, совсем не желающей «загружаться», а стремящейся лишь избавиться от нарастающего морального напряжения и вернуться к своей веселой игре. Это их стремление и реализуется экзистенциальной революцией. Она сметает и фарс реставрации, и остатки былых ценностей и иллюзий, и дает шанс межцивилизационной эпохе перейти к третьему, завершающему этапу - формированию новой системы ценностей.

7.9.Диалог как межкультурная коммуникация.

В прошлом, когда контакты между цивилизациями были относительно немногочисленны, а коммуникации – слабы, каждая цивилизация обладала собственной исторической ритмикой. Их динамичность не совпадала по фазам, когда одна переживала подъем, другая вполне могла находиться в межцивилизационном провале. Однако уже в XVIII веке, в связи с зарождением капитализма, его интернациональным характером и образованием колониальной системы положение стало меняться. Собственно говоря, первой мировой войной следовало бы считать наполеоновские войны.

В XX веке экспоненциальный рост численности населения, ресурсные и энергетические кризисы, образование транснациональных корпораций, возникновение разности потенциалов между национальными экономиками, образами и уровнями жизни и множество других причин привели к тому, что цивилизации начали интенсивно проникать, врастать, буквально «вминаться» друг в друга. Начался объективный процесс глобализации, изменивший характер эволюции локальных цивилизаций и их межцивилизационных эпох. Этот процесс выражается тем глобальным кризисом рациональности, который обозначается сегодня как состояние постмодерна, и чьей разновидностью выступает межцивилизационная эпоха в России. То обстоятельство, что наиболее отчетливо это состояние рефлектируется именно в нынешней западной науке не меняет его глобального характера, достаточно посмотреть на крупные мировоззренческие изменения в сегодняшних Китае, Индии, странах Арабского мира, в Латинской Америке, Африке или Юго-Восточной Азии.

Страны, это – пространства, они не способны к диалогу, его ведут люди, населяющие страны. В зависимости от своей культуры, мы оцениваем друг друга. Какими бы мы ни считали своих соседей, они - такие, какие есть: мыслящие, своеобразные, далеко не всегда приятные в общении. Деваться от них некуда, поэтому приходится сосуществовать. Не думаю, что и в самых благополучных странах все смотрят друг на друга с романтической влюбленностью, скорее уж с христианским смирением и терпением. Вот тогда и начинается диалог, он оказывается способом общения людей и культур, понимающих своеобразие соседа и неизбежность совместной с ним жизни.

Экзистенциальный диалог России с Западом идет помимо желания обоих, он - результат падения Железного занавеса. Он втягивает нас друг в друга, изменяет и Россию, и Запад. Конечно, для него желательны общие ценности, единые традиции, язык и Логос, желательны, но поначалу не обязательны. Со временем они непременно образуются, однако на первых порах складывается, в первую очередь, комплементарность субъектов, обусловливающая основную форму их взаимоотношений.

Граждане открытых обществ разъезжают по миру, как по собственной, с детства привычной стране. Они переезжают из Пекина в Монако или из Люксембурга в Бразилию вместе со своими взглядами, вкусами, желаниями, амбициями и заблуждениями. На новом месте они вправе рассчитывать на то, к чему привыкли дома, а если не находят, то либо уезжают назад, либо создают то, чего им не хватает. Возможно, Западный мир коробят некоторые формы и способы сближения, демонстрируемые Россией, как ее порою коробит западное отношение к ней, но это последствия культурного своеобразия.

В России есть тенденции сопротивления дальнейшей вестернизации, способной привести к утрате национальной специфики. Запад тоже сопротивляется фактически идущей русификации. Это - естественная инерция двух огромных культурных систем, их трудно повернуть в сторону от направлений, заданных их историями.

Инерция России проявляется и в политических движениях, и в пропаганде патриотизма, и в новой бюрократии, и в усилении авторитаризма власти, что временами напоминает то Наполеона III, то Шарля де Голля, то новый облик старого советского цинизма. Проявляется она и в значительных социально-экономических различиях между столичными городами и «провинцией». Столичные экономики более вестернизированы, они, так или иначе, допускают, а то и навязывают индивидуальную экономическую активность, а провинциальные тяготеют к реставрации корпоративного хозяйствования с сильным и властным руководством. Столицы провоцируют личную свободу, а провинции хотят покровительствовать своему населению. Что касается самого населения, то оно желает свободы, но не откажется и от покровительства.

Население раздражено огромным различием доходов и возможностей между ним и покровителями, но чувствует, что жить в России тоже надо. А значит надо принимать навязанные правила, до поры…, пока не нашлось способа соединить личную свободу с социальной защищенностью и с собственным достоинством, пока пестрота современных внутрироссийских тенденций не интегрировалась в один более-менее ясный образ российского человека.

Инерционность России связана и с тем, что она по необходимости укрепляет связи не только с Западом, но и со всем остальным миром, уже в силу своего географического и геополитического положения, в силу столетней внешнеполитической и культурной традиции. Доля ее населения арабского, китайского, вьетнамского, среднеазиатского происхождения и т.д. растет. К тому моменту, пока удастся надежно перекрыть каналы нелегальной миграции, она будет довольно большой. Хозяйственные и культурные связи с Востоком укрепляются и расширяются. Это дает основание посматривать на Запад скептически, раз уж он сомневается в своем родстве с Россией, раз уж глядит на нее с превосходством.

Специфика российского просвещения и мессианства, отличительные черты Петровского периода и СССР уже вошли в историю России, как в историю Франции вошел Наполеон I. В будущем они изменятся, станут более понятными и приемлемыми, как понятны Италия, Германия или Швеция, тоже, порою, удивлявшие мир. Но, пожалуй, теперь они навсегда войдут в длинный перечень российских отличительных черт.

Диалог нельзя представлять в виде только дипломатической беседы, как простое стремление обменяться мнениями и договориться, у него более глубокое основание. Говоря о диалоге, необходимо иметь в виду, по меньшей мере, два уровня, на котором он ведется: экзистенциальный уровень и рациональный. Экзистенциальный диалог начинается тогда, когда его участники впервые смотрят друг на друга как на Других, с иным типом разума, иной культурой и ценностями, смотрят еще с подозрением, но уже сознавая право Другого на жизнь, на самобытность и свою тайну, осознают равенство партнера с собой.