Файл: Pavlov_A_V__Ponomarenko_E_V_Sovremennye_probl.doc

Революция, вот уже больше двадцати лет разворачивающаяся в России, изменяет ее тип мессианства, но до сих пор он отчасти остается прежним. Европа позволяет себе бурные эмоции по поводу то Чечни, то Ирака, Россия же старается рассчитать каждый свой поступок, у нее мало эмоций, только такой же уклончивый взгляд, как и у ее сегодняшнего президента.

7.5.Европейское Просвещение

Просвещение – потенциал Мессианства, раскрывающийся в пути. И.Кант считал, что Просвещение, это – взросление, процесс достижения совершеннолетия и Просвещенности, умения пользоваться своим рассудком без руководства со стороны⁵.

7.5.1. Книга

Вплоть до середины XX века ойкуменальный характер культуры проявлялся в форме «книги», в ее особой роли для европейского самосознания. «Книга» - не просто записанное на бумаге и опубликованное знание, это – символ, за которым угадываются многочисленные «слои» внекультурных, «за-европейских» значений. Попытки понять и ассимилировать их, придать культурную форму собственной внекультурной стороне, заставляет европейца развивать свою культуру в направлении, заданном книгой.

Конечно, огромную роль играет практика, осваиваемая и рассказываемая в книге. Однако ойкуменальный характер книги придает практике значение не предмета описания, а повода для изложения внекультурных интенций. Такова европейская поэзия, проза, философия, и даже наука, они развиваются, стремясь раскрыть в себе и выразить в культуре собственную запредельную глубину.

7.5.2. Библия

Такой книгой, прежде всего, является – Библия. Как всякий сакральный текст, Библия многозначна, любой ее сюжет может трактоваться по-разному. Однако все трактовки, так или иначе, связаны с историей будущего, с некоторым «планом строительства культуры». Достаточно вспомнить хотя бы «Лестницу Иакова», где зарождается идея историзма, или историю двух народов, один из которых восходит к Каину, а другой – к Сифу – история, давшая начало проблеме личного выбора и свободы и обусловившая трактат Августина о граде Божьем. Таковы и первородный грех, и вавилонская башня. Такова личность Христа, придающая европейской истории гуманистический характер.

Как сакральный и многозначный текст, Библия провоцирует борьбу мнений и стремление жить в соответствии с заданными ею, пусть и не вполне ясными ориентирами. Борьба мнений становится столкновением жизненных позиций, людских действий и превращается в тенденцию исторического процесса. Таким образом, можно считать, что Библия креативна для Европы, она – то зерно, из которого европейская культура выросла.

Европа – единственный регион, имеющий историю как осмысленный, а не стихийный процесс. Население Европы попросту создавало свою историю, стремясь жить в соответствии с Библейскими ценностями. Это значит, что те или тот, кто Библию написал, тем самым сочинил Европу как роман, где все жители – персонажи. Поэтому у Библии хороший прогнозный потенциал. Что бы в жизни ни произошло, в конечном итоге выходит, что в Библии об этом уже сказано заранее, потому, что все делается так, чтобы вышло, как в Библии.

Это конечно не единственный источник, но, благодаря Библии, становится ясно, что европейская культура предполагает существование некоего внешнего для нее мира, выступающего либо негативным, либо позитивным ориентиром человеческого выбора. То это - противостояние Божественного и дьявольского на европейском поле, то - Высший мир как цель исторического развития, то – просто неизвестный мир природы, которую исследует наука и преобразует практика; то это – прошлое, от которого нужно отказываться, то - будущее, к которому следует стремиться на основе собственного представления о счастье. То – демократия, то – коммунизм.

Именно поэтому европейская культура строго определяет свое место и время. То, что выходит за пределы ее границ, уже не Европа. Таким образом, Европа, пока она остается самой собой, она будет созидать и осваивать вселенную и преобразовывать ее. Она перестанет это делать, только утратив свой библейский и трансцендентный характер, но тогда это уже не будет Европа как особая культура. Без представления о неевропейских культурах, об объективной реальности и о мире Божественном она не может существовать.

7.5.3. Философия

Библия, однако, не единственный источник европейской культуры.

Она родилась в древнееврейской среде, и поэтому в высокой степени мистична. Превращение Библейского мистицизма в практику требует рациональности. Проще говоря, если средневековый французский ремесленник хочет жить счастливо, он должен быть христианином. Но если Бог не послал ему веры, то человек должен хотя бы выглядеть христианином. Это вопрос рациональных интерпретаций Библейских откровений. Чтобы интерпретировать, нужны теории, и отсюда большую роль играет в Европе философия, создающая рациональные теории, пригодные для интерпретации откровений.

Концепции Платона и Аристотеля на тысячелетие стали фундаментом рационального понимания Библейского текста. Они привнесли в Европу свои древнегреческие значения. Так известное столкновение Платона с Аристотелем, начавшееся, если верить анекдотам, с простой кулачной драки, превратилось в битву платонизма и аристотелизма в Средние Века. Затем оно обернулось столкновением рационализма и сенсуализма XVI – XVIII веков, противоборством линий Декарта и Бэкона, теорий Канта и Гегеля, и, наконец, борьбой материализма с идеализмом.

7.5.4. Авторы и их «философские фигуры»

И Платон, и Аристотель, и Декарт, и Бэкон, и Кант, и Гегель тоже выступали соавторами европейской культуры. В Библейском романе они прописывали свои сюжетные линии.

Так Платон всю жизнь писал об одном и том же, о смысле бытия, он мечтал, чтоб его поняли, но этого не происходило. Однако Платон был ярок, поэтому его слушали, потом читали. И так до тех пор, пока, столетия спустя, кому-то не показалось, что ему, наконец, раскрылась истина Платона. Он написал комментарии, так же непонятные современникам, как и сам Платон. Затем появились комментарии на комментарии, потом примечания и т.д. Текст, написанный Платоном, продолжал писаться, причем в немалой степени все тем же Платоном, даже спустя тысячу лет после его жизни.

Текст писался, изучался и преподавался, провоцировал идеи. Так или иначе, он усваивался, и культура развивалась. А люди, выросшие под его влиянием, вплоть до сего дня оказываются и библейскими персонажами, и персонажами диалогов Платона.

Короче говоря, в отличие от других культур, европейские культуры имеют явно выраженный авторский характер, а сама история Европы может быть понята как книга, или на языке современной западной философии как метанарратив. Вероятно, поэтому, не смотря на то, что и письменность, и книгопечатание были изобретены не в Европе, именно здесь появилось представление о книге как особой ценности. Книга в Европе становится важнейшим культурообразующим фактором. Европейской книгой является только такой текст, где на переднее место выходит смысл, скрытый в нем и выражающий личное стремление к трансцендентному.

Европейская культура имеет не только книжный, но и личный авторский характер. Говорится, что поэт в России больше, чем поэт. Это не только в России, еще недавно так было на всем пространстве Европы: Августин, Сервантес, Экхарт, Эразм, Рабле, Мольер, Шекспир, Руссо, Сартр и т.д. В них проявлялась сущность европейской интеллигенции, так как действительным, хотя, зачастую, и неосознанным смыслом их творчества была история будущего и человеческая индивидуальность как ее субъект. Поэтому великие писатели привлекали внимание, их изучали и переосмысляли, порою, вокруг таких имен объединялись. Они не знали ответа на вопрос о смысле человеческой жизни, но чувствовали, что ответ можно найти, и заставляли других почувствовать то же самое.

Скрытая в книгах трансцендентная глубина оставляет у их читателей привкус бездны и вечности, а бездна притягивает. Авторы не столько оповещают читателей о том, что нашли, может быть, они вообще ничего не ищут. Но они провоцируют, побуждают читателя угадать в собственной природе то, что автор угадывает в себе. Эта способность превращает и автора, и его героев в «философские фигуры», в элемент и репрезентант значительного фрагмента культуры. Философская фигура, это – персонифицированный культурный образ, представляющийся ориентиром личностного развития. Проще говоря, когда человека считают философом, то он наделяется «мудростью», знанием ответов на самые глубокие и «проклятые» вопросы жизни.

Такими философскими фигурами, создателями собственных притягательных для читателя путей, порою, оказываются те, кого никогда не было в качестве живых людей. Здесь важен не столько факт биологического существования, сколько выраженная в культуре и превращенная в зримый образ глубина личности. Таковы князь Мышкин, Алеша Карамазов, Гамлет, дон Кихот. Жизненные взгляды Гамлета не во всем совпадают со взглядами У.Шекспира, насколько их можно реконструировать. У.Шекспир не настолько трагичен, ему свойственно жизнелюбие сэра Тобби Бэлча и его друга сэра Эндрю.

Р.Барт, размышляя о нарративном характере культуры, пришел к выводу о том, что Автор является не человеком, а самою культурой, а роль личности в ее авторстве не имеет никакого значения⁶. С позиции субъективности культурно-исторической эпохи дело выглядит именно так, поскольку личность человека легко представляется как превращенная форма культуры. Тем не менее, было бы чрезмерно односторонним анализировать эпоху без учета современности и участвующих в ней действительных индивидов. Для отдельного частного индивида же вся символика эпохи представляет собою совокупность вариантов, выступающих предметами выбора для самоидентификации или дифференциации. Проще говоря, действительному человеческому существу не важны исторические причины происхождения человеческого рода или народа, если он не считает для себя этот вопрос серьезным.

В этом смысле, для конкретных авторов конкретных произведений безразлично, что они создают их, оперируя исторически предпосланным языком и значениями. Эти произведения появляются в результате их выбора, труда, поступка, и авторами являются именно они, а не культура. И в своем творчестве они продолжают жизнь культуры, развивают или преобразуют ее, но никак не наоборот. Частное сознание человека непрерывно находится на ойкуменальной границе, обусловливая ойкуменальный характер и частных действий, оно всегда в огромной мере укоренено в трансцендентности.

Современность существует как противоречивая взаимосвязь множества отдельных творческих актов, содержит, в отличие от эпохи, трансцендентность в своей основе и выступает как непрерывный кризис, источник постоянной противоречивости культуры и неизбежного изменения любой цивилизационной формы.

7.5.5. Последняя глава европейской книги

Получается, таким образом, что европейское Просвещение оказывается превращением ойкуменальности во внутреннюю силу культуры, подчинением ее рассудку и трансформацией рассудка, который из формальной структуры мышления становится творческим разумом.

Европейская книга сегодня, и впрямь, дочитана почти до последней главы. Сначала – колонизация, втянувшая в Европу сотни разных народов и культур, потом – распад колониальных империй, и, наконец, драматический процесс объединения Европы, в котором разумный поступок и диалог, наконец, побеждают инертность и монологическое мышление. Шпенглеровское озарение оказалось правильным, но не печальным, старая Европа закатилась, однако на ее месте рождается новая, еще не известная культура и открывается первая страница новой книги.

Конечно, не всякая книга является европейской, и Европа – не любая книга, но только та, которая вызывает неудовлетворенность настоящим и стремление к грядущему, та, какая побуждает к стремлению и заставляет надеяться, выводит человека за пределы повседневной суеминутности. Но европейская культура – не книга для развлечения и самолюбования. Авторы пишут книгу, сами становятся ее персонажами и читателями. Может быть, прав Кант, говоря о Просвещении как об обретении решимости и мужества стать просвещенным. Он был бы наверняка прав, если бы не неисчерпаемость и не связанное с ним бессознательное. Но, может быть, европейская книга имеет счастливое продолжение.

7.6.Специфика российского Просвещения

Думается, что европейское Просвещение восходит к религиозному просвещению времен патристики. Оно же, в свою очередь, восходит к Библии, подобно тому, как сама Библия берет начало в ойкуменальности человеческой природы.

В ряду европейских культур российское Просвещение обладает своеобразием, связанным со спецификой мессианского чувства. Особенно активно Россия входит в европейское пространство, начиная с реформ Петра I, с того момента, когда в европейских странах набирает силу наука. Задолго до этого Россия уже заявила о себе, как о стране христианской. Однако реформы Петра придали ее трансцендентализму особую, научную направленность.

Религиозное Просвещение в западноевропейских странах уже в Средние Века сформировало основу европейского типа рациональности, заявленного в сотнях философских и теологических трактатов. Религия была необходима для того, чтобы в конце XVII века родилась европейская наука современного типа, впитавшая религиозное чувство и опиравшаяся на него.

В России христианство не сформировало философии или теоретического богословствования, поэтому Просвещение пошло по пути исключительно научному. Наука и религия для России параллельны и принципиально различны по происхождению. Религия – внеинтеллектуальна, наука – внерелигиозна. Религия понимается как продукт особого «русского духа», наука же – продукт западного влияния. Религия, это – мистическое переживание, оформленное церковью, а наука, прежде всего, представляет собою образование, а не творческий поиск.

Просвещение обусловлено спецификой разума, и в свою очередь, обусловливается им. Разум же связан с тем сословием, какое формирует цивилизацию и является ее носителем.

Для большинства европейских стран таким сословием долгое время выступали образованные торгово-промышленные круги. Поэтому, даже сегодня, когда в европейской науке, особенно в философии и в гуманитаристике все громче заявляет о себе приверженность сложившимся в предыдущие годы традициям, даже при этих условиях наука имеет исследовательский характер. Европейская философия по-прежнему выдвигает новые и оригинальные идеи, пусть они и выглядят странными (например, нарратив, деконструкция, дисконтинуитет, ризома, симулякр и т.д.). Наука, как и раньше, исследует новые ситуации, находит и изучает новую предметность (например, межцивилизационные конфликты, информационное общество и т.д.).

В России же подлинный научный поиск тоже ведется, и с немалым успехом. Есть и идеи, и предметность, и разработки. Но их влияние на судьбу страны заметно слабее, они почти не востребованы. Главным образом, исследование сводится к изучению западных концепций и к попыткам применить их в России. Проблема российской науки в том, что ее адресатом является не общество и не культура, а государство.