Файл: Pavlov_A_V__Ponomarenko_E_V_Sovremennye_probl.doc

Перспектива культуры может быть определена как спектр вариантов развития, начинающегося сегодня. Культура всякий раз творится современниками, всеми сосуществующими поколениями. Она создается на основе и из «материала» самой культуры, которая в превращенной форме содержится в душах людей.

Не хотелось бы, правда, полностью соглашаться с известной идеей о том, что культура – метанарратив в том смысле, что она и есть субъективность, создающая саму себя игровыми средствами, при участии человека только в качестве посредника. Она скорее – «материал», преобразуемый людьми в процессе выбора и созидания. Именно по этой причине будущее культуры не может быть однозначно предсказано и является спектром перспектив.

Культура – более система ограничений для выбора, чем предписание. Причем, она ограничивает выбор не потому, что создает нормы, а тем, что может погибнуть и лишить нас благ, какие она нам предоставляет. Если мы не желаем ей смерти, то должны в ее структуре находить приемлемые ценности и «конструировать» из них ее будущий облик. Я не хотел бы делать прогнозов. Единственное, что можно сделать в рамках этой главы, я мог бы только вернуться к тривиальной сегодня идее о диалоге как культурообразующем факторе грядущего и применить эту идею к старой проблеме «взаимоотношения России с Европой», понимая ее шире, как «Россия и Мир».

Обращение к старой проблеме заставляет сформулировать старую систему задач и определиться с методологией их решения. Этими задачами являются переоценки традиционных для любых культур европейского типа ценностей Просвещения, Миссии и Революции, какое значение они имеют в нынешней современности?

При постановке этих вопросов в России следует учитывать, что все три ключевых термина не специфически российские, они имеют общеевропейское значение. И сама Россия не выступает культурой, существующей на особицу, она вписана в мировой процесс и содержит в себе в качестве русских явлений огромное число культурных напластований, имеющих внешнее для нее происхождение: китайское, арабское, западноевропейское, североамериканское и т.д.

Несмотря на гигантские следы, оставленные взаимодействием с соседями, Россия, как ни парадоксально, по своему характеру, по своей природе вполне европейская страна, более европейская в классическом смысле Просвещения, более викторианская, чем Англия. Между Россией и Европой есть, конечно, отличие: та культура, какая органична для европейских стран, для России является продуктом целенаправленного изучения, результатом борьбы за это знание. Европа естественным путем пришла к своему современному рационализму, поэтому ее рационализм в своих основах не вполне рационален, он, как всякое живое явление существует спонтанно и временами нарушает разработанные им же самим правила. Можно предполагать, что

Россия – гипертрофированная Европа, доведенная до логического предела.

Это – Европа, воплотившая свою вековую мечту, овладевшая, наконец, мирозданием, и остановившаяся вдруг перед вопросом: «А дальше-то, что?!».

Страна, еще недавно имевшая великолепную науку, первоклассную систему образования, сильную промышленность, мощную армию, богатую и трагическую историю, страна, повелевавшая ветрами, реками и морями, бодро шагала в никуда. Но неожиданно остановилась, задумалась и, решив, что путь ее бесперспективен, повернула в другое никуда. Мы поняли, что нет никакой разницы, куда идти, главное – идти куда-нибудь.

Понять Россию, значит, понять Европу в ее пределе.

Говорить же о российском Просвещении, Мессианстве и Революции следует, начиная с их общеевропейских, и даже с общечеловеческих корней.

7.3.Ойкуменальность как принцип существования в современности.

Рискну очертить методологическое основание решения заявленных задач.

Условно будем считать, что своеобразие европейских культур проявилась в полной мере в период от начала новой эры до наших дней. То, что происходило в древней Греции и в Римской империи служит неким «предъевропьем», когда закладывались предпосылки, спровоцировавшие в дальнейшем специфику европейской культуры. Мотивом для такой точки зрения является то обстоятельство, что от распада Римской империи и, по меньшей мере, до XX века конфигуратором европейской культуры выступало христианство, и европейская история, европейская культура развивалась в прямой корреляции с эволюцией и кризисами христианской церкви.

Вспомним, что, «в конечном счете», действительным субъектом культуры является человек, понимаемый как индивид. Однако когда говорится о человеке, тем более, о его индивидуальности, следует разобраться, о чем, точнее, о ком идет речь.

При таком подходе, если человека понимать как предмет исследования, то на него распространяется принцип неисчерпаемости предмета для рационального познания и действия. Данный принцип обусловлен внутренней бесконечностью объективного бытия, он означает, что любой предмет всегда практически используется «целиком», всесторонне при остром дефиците знаний о нем.

Следовательно, ни одна проблема не может быть полностью решена отдельным человеком или отдельным сообществом за конкретный временной период, пусть даже за миллион лет. Ни один предмет не может быть исчерпывающе исследован за ограниченное время. Более того, за пределами знаний остается огромная и вполне неопределенная область «непознанного». Но практически эксплуатировать реальный предмет и человеку, и обществу приходится целиком, включая и то, чего они не знают о предмете, включая и непознанное в его неисчерпаемом бытии. При этом использовать его приходится сейчас, не дожидаясь, когда наука через сто или тысячу лет откроет свойства, запрещающие его использовать.

Принцип неисчерпаемости работает не только в рациональном познании человеком внешней предметности, но и в рациональном самопознании. Следовательно, человек, не отдает себе полного отчета в том, кто он таков во всех возможных ситуациях своей жизни, его самосознание обладает границами, зависящими от принятого типа рациональности. Он осознает только ту сторону своего существования, какая характеризует его локальную социокультурную определенность, непосредственно переживаемую ситуацию, да отчасти, его личный экзистенциальный опыт. Но он и сам живет, и пользуется предметами, мало что зная о них и о себе самом. Это обстоятельство ведет к тому, что именно в европейской мысли, то и дело, на передний план выходит идея объективного, бессознательного и иррационального (А.Шопенгауэр, Г.Гегель, К.Маркс, Ф.Ницше, З.Фрейд, М.Фуко, Ж.Делез и др.).

Уточню, бессознательное, будь оно личностное, культурное или историческое не фатально. Оно не представляет собою области, абсолютно никогда недоступной для познания или практики, но при этом, предопределяющей поступок. Оно даже не обязательно характеризует сущность человека. Это всего лишь неосознанное в данный момент, поскольку современность ограничена достигнутым уровнем развития разума и типом рациональности. Исторически бессознательное меняется, и вероятно, оно различается у разных людей. Однако в момент поступка оно существует и привносит в его ход и в его результаты свою неопределенность. Потому его приходится учитывать, оговаривая в исследовании аспект не вечного, не только исторического, но и современного, индивидуального и мгновенного.

Принцип неисчерпаемости позволяет по-особому взглянуть на вопрос о происхождении человека: такой вопрос теряет смысл. Проще говоря, конкретным людям безразличны метафизические причины их появления на свет. Они произошли от родителей, а что касается метафизики, то виной ли тут эволюция материи, панспермия, Высшее творчество или иные обстоятельства, не имеет иного значения, кроме как для удовлетворения самолюбия. Не столько важно, откуда появился человек, сколько важно, что он уже есть, он таков, каков есть, и с этим надо что-то делать, и приходится как-то жить (Ж.-П.Сартр). Наша человеческая индивидуальность и сущностное невежество, обусловленное неисчерпаемостью предмета, выступают первичной предпосылкой индивидуальной жизни во всех ее проявлениях: и в практических, и в познавательных, и в оценочных и т.п. И отсюда любое знание или оценка всегда имеют ограниченный характер.

Человек для него самого есть ego, всякий раз локализованное «здесь и теперь», но не «там и тогда». «Там и тогда» имеют экзистенциальное значение лишь как определяемые «здесь и теперь» цели, мечты, надежды, опасения и т.д. Однако ego, это – не чистая до прозрачности абстракция, а самоидентификация целостного человека, не способного полностью рефлектировать или иным способом рационально отдать себе отчет в том, кто он таков, как целое, до пределов его глубины. Ego - рационально-внерациональное существо, в качестве такового «я живу». Это делает ego ситуационным, то есть, таким человеком, какому с очевидностью дана необычайность собственной жизни и жизненного мира. Собственно говоря, ситуация индивидуальной жизни как очевидная необычайность – тайна рождения, тайна смерти, тайна ego, нераскрытость сущности и границ бытия любой вещи – и есть та точка, через которую культура превращается и воплощается во всякой отдельной душе.

Памятуя о пограничных ситуациях К.Ясперса и о его трактовке неразумия как высшей мудрости, буду называть данное рационально-внерациональное качество человека его «ойкуменальностью». Однако в отличие от Ясперса, для которого пограничная ситуация является случайным открытием и шоком (напр., смерть), ойкуменальность не случай, а сущность.

Локальная определенность существования ego обусловливает и неизбежность рациональной рефлексии границ существования, и его локализации в облике каналов коммуникации, чья формальная и рациональная сторона в условиях цивилизации нередко принимает вид юридических законов. Если у Ясперса человек творит свою экзистенцию вне предметного мира, ойкуменальность вовлекает предметный мир в экзистенцию как в многоканальную коммуникацию в качестве ее внерациональной стороны. Человек как ego сам выступает для себя пограничной ситуацией и придает такое же качество всей своей жизни. Ойкуменальность не чистая пограничность, не границы, а пространство как целое, рассмотренное через призму его субъективно полагаемых границ.

В таком случае, ойкуменальность становится «специфически человеческим в человеке», а культура оказывается лишь одной из граней индивидуального человеческого существа. Переживание своей пограничности, ее рациональное восприятие превращает человека в ego удивленное, любопытствующее, воображающее, то есть, в разумное. Культура при этом становится отношением между обеими – рациональной и внерациональной – сторонами своей сущности.

Как рациональное существо, человек понимает себя в своей отделенности и противопоставленности внешнему миру. Осознание пограничности требует рефлексии границы, того, что ego воспринимает как «горизонт» своей экзистенции. Устанавливая между собою и миром границу, ego тем самым занимает определенное место и создает собственное «тело», отличая последнее от биологической «плоти». Как внерациональное существо, ego открыто внешней реальности и воспринимает открытость как «духовность»: иррациональность, спонтанность, экстатичность, выдвигая на передний план бессознательное, подсознание и т.д. Таким образом, и разум оказывается не чистой рациональностью, а единством рациональных и внерациональных сторон внутренней жизни, он тоже ойкуменален, ситуационен, а потому, по-кантовски - синтетичен.

Представляется, что рефлексия границы и есть творчество культуры, культура же становится рациональным проведением границы между ego и внешним миром и разумным преодолением проведенной границы. Такое ее понимание придает культуре три свойства.

Во-первых, культура есть культурное тело, пространство, занимаемое культурным организмом и процесс создания такого тела и пространства.

Во-вторых, если разум ойкуменален, то он – духовно-телесен. Полагая границу, он и культуре придает ойкуменальный, духовно-телесный характер. Видимо, только в этом плане имеет смысл называть культуру «духовностью», не забывая, конечно, о ее вещной и символической телесности.

В-третьих, внутренняя противоречивость разума культуру также заражает противоречивостью. Ее динамизм обусловлен взаимодействием духовности и телесности. Динамизм разума и связанный с ним динамизм культуры придает культуре временную характеристику, историчность. В ней появляется «тогда», выражающее открытость ego не только вовне, но – в грядущее, и воспринимаемое как «мечта». Следовательно, духовность, в том числе и культурная духовность, является и открытостью в мир, и открытостью ego для грядущего, будь то творчество грядущего или его явленность в мгновение «сейчас».

Любой культуре свойственны эти качества, но в разных пропорциях. Долговременность культуры обусловлена ее способностью устанавливать и поддерживать пропорцию, не позволяющую угаснуть ни одному качеству, не заглушать их культуротворческий потенциал.

Человек как разумное существо творит культуру и окультуривается ею, приобретая свое культурное тело: национальную, гражданскую, профессиональную и т.п. определенность. Культура же становится пространством, в котором, через посредство человека вступают друг с другом в диалог телесность, внекультурная духовность и духовность грядущего.

Следовательно, культура, которая считается с человеческим ego должна быть трансцендентной. Трансцендентность культуры означает, что за любым ее проявлением предполагается внекультурная сторона. Культура неотрывна от внекультурья. Внекультурье воплощается в культуре и закрепляется в ней, создавая свои культурные формы, воспринимаемые как символы. За каждым культурным знаком обнаруживается духовная глубина, интерпретирующая знаки.

7.4.Мессианство европейских культур.

Трансцендентность выступает источником миссионерства. Миссионерство же, как представление о собственной роли и задаче для социокультурного субъекта в целом выступает в виде мессианства и является стремлением к трансцендентному, надеждой, будто известна та дверь, в какую следует стучать, чтобы отворили.

Мессианство культуры, это высшее предназначение как ценность и смысл в структуре ее самосознания.

Для Европы трансцендентное, это – внекультурное, внеевропейское, это – другие страны и миры, прошлое и будущее. Европейское мессианство представляется желанием выйти за пределы классического европеизма, изменить свою культуру, позволив внекультурью войти в нее и стать ее частью. То есть, это – стремление к изменению и саморазвитию, сохраняя и обогащая при этом свою самобытность, это – диалог с небесами.

Русскому поэту принадлежат строки: «Эй, вы, Небо, снимите шляпу! Я иду». Но он не был бы русским, если бы не объяснил при этом, что он сделает с глухими к его словам небесами. Российское мессианство еще недавно было деятельностью, расширяющей границы европеизма, в том смысле, в каком Россия представляет себе Европу. Это - осознанная и целенаправленная деятельность, подавляющая всякое внекультурье, окультуривающее и рационализирующее его. Русское мессианство, это – эфирные города Циалковского, подземные и подводные города, освоение и заселение новых территорий и планет, что, конечно же, поможет, в случае ожидаемой перенаселенности Земли. Но в центре каждой освоенной территории помещается символ российскости, как в Советском Союзе – памятник Ленину с маленьким ленинцем на ладони.