Файл: Nikomah.doc

кажется, не друзья, разве только в государственном

смысле - [как друзья - сограждане] (politikos). Ко-

нечно, в государственном смысле можно со многими

быть другом не будучи угодливым, а будучи поистине

добрым. Но дружба во имя добродетели и во имя самих

друзей со многими невозможна: желанно найти и немно-

гих таких друзей.

11 (XI). При удачах или при несчастьях больше

нужда в друзьях? Ведь ищут друзей и в том и в другом

случае, потому что неудачники нуждаются в поддержке,

а удачливые - в близких (symbioi), которым будут де-

лать добро, ибо они желают творить добро. Таким об-

разом, необходимость в друзьях больше при неудачах,

потому что в этом случае нуждаются в полезных

[друзьях], но прекраснее дружба при удачах, недаром

263

тогда в друзья ищут добрых, понимая, что оказывать

благодеяния таким и проводить с ними время скорее

достойно избрания.

Даже само присутствие друзей доставляет удо-

вольствие и при удачах, и в несчастьях, так как

страдание облегчается, когда другие разделяют наше

горе. Вот поэтому можно, пожалуй, задать вопрос:

снимают ли [друзья с нас горе], словно тяжесть56, или

же происходит не это, но их присутствие доставляет

удовольствие и сознание того, что они разделяют наше

горе, уменьшает страдание? Вопрос о том, по этой

причине или по какой-то другой приходит облегчение,

отложим; очевидно, во всяком случае, что происходит

именно то, что сказано.

Похоже, однако, что присутствие [друзей, когда

у нас горе], - это какая-то смесь [удовольствия и

страдания]. Уже видеть друзей - удовольствие, осо-

бенно для неудачника, и это становится своего рода

поддержкой в страданиях (ведь друг, если умеет быть

любезным, и видом своим, и речью приносит утешение,

потому что он знает нрав [друга}: что ему доставляет

удовольствие и что - страдание). С другой стороны,

чувство, что друг страдает из-за наших собственных

неудач, заставляет страдать, потому что всякий избе-

гает быть для друзей виновником страданий. Именно

поэтому истинные мужи по своей природе остерегаются

сострадания к ним самим, и если только они не сверх

всякой меры нечувствительны к страданию, то страда-

ний, которые они вызывают у друзей, не переносят и

вообще не допускают к себе плакальщиков, подо тому

что и сами отнюдь не плакальщики; а женщины и подоб-

ные им мужчины радуются тем, кто рыдает вместе с ни-

ми, и питают к ним дружбу как к друзьям и делящим с

ними горе. Ясно, что во всех случаях подражать сле-

дует лучшему.

А присутствие друзей в дни удач означает с удо-

вольствием проведенное время и сознание, что друзья

получают удовольствие от наших собственных благ. На-

верное, поэтому и считается, что в случае удачи сле-

дует радушно звать к себе друзей (потому что пре-

красно быть благодетельным), а в случае неудачи -

мешкать с этим. Действительно, надо возможно меньше

своих несчастий передавать [другому], откуда и пого-

ворка: "Довольно, что я несчастен"57. Призывать к се-

264

бе друзей надо прежде всего тогда, когда им пред-

стоит, немного обременив себя, оказать нам великую

помощь.

А приходить, напротив, подобает, наверное, к

тому, у кого неудачи, причем без зова и с охотой,

потому что другу свойственно делать добро, и в пер-

вую очередь тем, кто нуждается, притом тогда, когда

на него не рассчитывали: в этом для обоих больше

прекрасного удовольствия. И в случае удачи подобает

охотно оказывать содействие (ибо и тогда нуждаются в

друзьях), а что касается принятия благодеяний, тут

[можно быть] ленивым, ведь некрасиво охотно прини-

мать помощь.

Однако, может быть, следует остерегаться про-

слыть неприятным (doxan aedias) за то, что отталки-

ваешь [благодеяния], иногда ведь [и так] бывает.

Итак, во всех положениях присутствие друзей,

видимо, заслуживает предпочтения.

12 (XII). He правда ли, подобно тому как созер-

цание любимого - для влюбленных самая большая ра-

дость и они предпочитают это чувство всему осталь-

ному, потому что существование и возникновение влюб-

ленности обусловлено в первую очередь этим

[удовольствием от созерцания], так и друзья всему

предпочитают жизнь сообща? Ибо дружба - это общ-

ность, и, как относятся к самому себе, так и к дру-

гу, а раз чувство собственного бытия в нас заслужи-

вает избрания, то и чувство бытия друга - тоже; меж-

ду тем деятельное проявление (energeia) этого

[чувства] возникает при жизни сообща, так что дру-

зья, конечно, тянутся к ней. И чем бы ни было для

каждого отдельного человека бытие, и ради чего бы он

ни предпочитал жизнь (to dzen), живя, он хочет про-

водить время с друзьями. Вот почему одни вместе по-

ют, другие играют в кости, третьи занимаются гимна-

стикой, охотой или философией: каждый проводит свои

дни с друзьями именно в тех занятиях, какие он любит

больше всего в жизни, потому что, желая жить сообща

с друзьями, люди делают то и в том принимают уча-

стие, в чем и мыслят себе жизнь сообща.

Итак, у дурных дружба портится (ведь, шаткие [в

своих устоях), они связываются (koinоnoysi) с дур-

ными и становятся испорченными, уподобляясь друг

265

другу); а дружба добрых даже возрастает от общения,

ведь принято считать, что такие друзья становятся

лучше благодаря воздействию друг на друга и исправ-

лению друг друга; они, конечно, заимствуют друг у

друга то, что им нравится, откуда [изречение]: "От

добрых добро"58.

Итак, будем считать, что о дружбе сказано. Сле-

дом можно рассказать об удовольствии.

266

КНИГА ДЕСЯТАЯ (К)

1(1). За этим следует, вероятно, описание удо-

вольствия1, ведь считается, что оно особенно глубоко

внедрилось в нашем [человеческом] роде, а потому и

детей воспитывают, подстегивая их удовольствиями и

страданиями; и для добродетели нрава самым важным

считается наслаждаться, чем должно, и ненавидеть,

что следует. Это распространяется на всю жизнь и

имеет влияние и значение как для добродетели, так и

для счастливой жизни, ибо удовольствия люди избира-

ют2, а страданий избегают. Обсуждение таких вопро-

сов, вероятно, менее всего подобает пропустить, тем

более что об этом много спорят.

Действительно, одни определяют удовольствие как

собственно благо, а другие, напротив, как нечто ис-

ключительно дурное, причем из этих последних одни,

видимо, убеждены, что так и есть, а другие думают,

что для нашей жизни лучше показывать удовольствие

как одно из дурных [дел], даже если это не так3.

[Они говорят, что] большинство рвутся к удовольстви-

ям и являются их рабами, а потому надлежит вести в

противоположную сторону: так, мол, удастся прийти к

середине.

Но, боюсь, такое рассуждение неправильно. Ведь

рассуждения, касающиеся страстей и поступков, впута-

ют меньше доверия, нежели [сами] дела, а когда они к

тому же не согласуются с тем, что люди видят, тогда,

вызывая к себе презрение, губят заодно то, что в них

истинного. Если у осуждающего удовольствия заметят

однажды к ним тягу, кажется, что и он склоняется к

ним, потому что таким, [притягательным], людям пред-

ставляется всякое удовольствие, а разграничивать

[притягательное и благо] большинству не свойственно.

Вот почему истинные суждения, очевидно, исключитель-

но полезны не только для знания, но и для жизни: идя

267

тем же путем, что сами дела, они внушают доверие и

потому побуждают сообразительных4 жить повинуясь им.

Итак, довольно подобных рассуждений, перейдем к

высказываниям об удовольствии.

2(11). Евдокс полагал, что удовольствие есть

собственно благо потому, что видел, как все тянется

(ephietai) к нему (и обладающее суждением (elloga),

и лишенное его (aloga)), и потому, что во всем пред-

мет избрания - это добро (to epieikes), причем наи-

более [предпочтительно] наибольшее добро; а что все

обращено к одному, означает, что это для всех высшее

благо, ведь каждое существо находит благо для себя

так же, как пищу, но благо для всех и то, к чему тя-

нутся все, - это, мол, собственно благо5.

Этим рассуждениям доверяли, скорее, благодаря

добродетели [Евдоксова] права, нежели благодаря им

самим, ибо [Евдокс] считался исключительно благора-

зумным мужем, а потому казалось, что он говорит это

не как любитель (philos) удовольствий, по потому,

что воистину так и есть6.

[Евдокс] полагал также, что [его учение] ничуть

не хуже обнаруживает [свою истинность при рассуж-

дении] от противного: мол, страдания самого по себе

все избегают и соответственно избирают его

противоположность саму по себе; причем особое

предпочтение отдается тому, что мы избираем не из-за

другого и не ради другого, а таково, но общему

согласию, удовольствие; действительно, никто не ста-

нет расспрашивать, "ради чего" получают удовольст-

вия, подразумевая, что удовольствие избирают само по

себе.

Присоединение удовольствия к любому из благ де-

лает благо более достойным избрания, скажем присо-

единение удовольствия к совершению правосудных дел

(lo dikaiopragein) или к благоразумному поведению

(to sophronein); а ведь благо возрастает [лишь с

добавлением] его самого.

Таким образом, по крайней мере это рассуждение,

похоже, представляет удовольствие одним из благ, по

ничуть не более благом, чем [любое] другое: всякое

благо вместе с другими предпочтительней, чем одно. С

помощью подобного рассуждения и Платон опровергает

[учение], что удовольствие - это собственно благо;

268

он говорит, что жизнь, доставляющая удовольствие,

при разумности больше заслуживает избрания, чем без

нее, а раз такое соединение лучше, то удовольствие

не является собственно благом, ибо собственно благо

от присоединения к нему чего бы то ни было не стано-

вится более достойно избрания. Ясно, таким образом,

что ничто другое, что становится более достойно из-

брания вместе с одним из благ как таковых, тоже не

будет собственно благом. Что же тогда из того, к че-

му мы причастны, имеет такие свойства? Ведь именно

такое - предмет наших изысканий.

Другие, возражая, что, дескать, то, к чему все

тянутся, не является благом, говорят, пожалуй,

вздор. Ведь, во-первых, что кажется всем, то, утвер-

ждаем мы, и имеет место, а кто отвергает эту общую

веру, навряд ли скажет что-нибудь более достойное

доверия. Действительно, в тех суждениях был бы из-

вестный смысл, если бы только лишенные понимания су-

щества (ta anoela) стремились к удовольствиям, но,

если и разумные (ta phronima) [стремятся к ним], ка-

кой же тогда смысл в этих рассуждениях? Да, вероят-

но, и в низших [существах] заключено некое

природное благо, которое выше их как таковых и ко-

торое тянется к родственному ему благу8.

А что говорят [противники Евдокса] о противопо-

ложности удовольствию, по-видимому, неправильно. Они

утверждают, будто из того, что страдание есть зло,

еще не следует, что удовольствие - благо, ибо и зло

противоположно злу и оба, [зло и благо], - тому, что

ни то ни другое. Это неплохой довод, но все же при-

менительно к сказанному он не истинный9.