Файл: Pavlov_A_V__Ponomarenko_E_V_Sovremennye_probl.doc

Бинарная оппозиция в трудах последователей К.Леви-Стросса превратилась из метода описания в фундаментальный принцип устройства как природы, так и культуры. Поэтому суть ее критики, по мнению Делеза, состояла в том, чтобы с точки зрения неофрейдизма показать несостоятельность т.н. «доктрины бинаризма».

Критика осуществлялась следующим образом: Ж.Делез и Ф.Гваттари доказывали, что и в природе, и в культуре есть такое огромное количество различий, что не ясно, какие из них являются фундаментальной оппозицией. При этом отношения между свойствами настолько хаотичны, что невозможно выявить сколько-нибудь строго организованную структуру, и даже наблюдаемые различия становятся сомнительными.

Пользуясь нашей терминологией, можно утверждать, что все возможные ясные и отчетливые знания относятся только к наблюдаемой теми или иными средствами стороне действительности, то же, что находится за пределами ойкуменальной границы, не может быть оформлено как знание и является сплошной неопределенностью и неясностью для познающего субъекта.

Именно это и утверждал Ж.Делез в «Различии и повторе». Он доказывал, что у множества свойств реальности нет никаких общих оснований, поэтому их нельзя сравнить, измерить или оценить. Нет никакой объективной меры и никакого стандарта, которые позволили бы сопоставлять признаки и судить о том, что один из них, например, больше или меньше другого.

Поэтому предмет не является строгой системой, в нем вместо четкой структуры имеется очень подвижная сеть отношений. Основной лейтмотив творчества Ж.Делеза таков:

реальность можно исследовать не как структуру, а лишь как абсолютно бесформенный хаос.

9.6.2.1. «Ризома».

Основная работа, которую Ж.Делез написал вместе с Ф.Гваттари, «Ризома», содержит описание их конструктивной методологической идеи анализа общественной жизни в аспекте ее культуры. Проблематика книги такова: если в реальность хаотична, то как можно изучать хаос, не прибегая к сравнениям, измерениям или оценкам, не навязывая хаосу наши взгляды?

Это можно делать, опираясь на метафору ризомы, указывающую на внерациональный аспект действительности.

Ризома – это – корневая основа, напоминающая суммарный подпочвенный массив корней травы и кустов на лугу. Корни переплетаются, различные стебельки, волокна и волоски непрерывно шевелятся, растут и отмирают, прорастают друг в друга и постоянно обмениваются со средой. Ризому еще можно сравнить с многомерным лабиринтом, чей план неизвестен, но по которому мы идем - популярный образ постмодернистской литературы. Лабиринт наряду с уроборосом (змеей, глотающей свой хвост) являются символами и метафорами, вообще указывающими на принадлежность произведения к литературе постмодерна. Ризома, это – своеобразное представление хаоса и аморфности в основе вещей, внутренне бесструктурная целостность, применительно к ней понятие различия теряет смысл, а значит, сама ризома уже не имеет строгого понятийного характера.

При этом ризома выступает сущностью общественной жизни, и свои свойства переносит на нее как на целое. Следовательно, и общественная жизнь оказывается хаосом и должна пониматься и изучаться именно в этом качестве.

Вспомним, что у социальных и гуманитарных наук имеется существенное различие в самих предметных областях, которое не следует игнорировать. Если естествознание имеет дело с объективной реальностью и, в конечном счете, с чувственным опытом, то гуманитарное знание иначе, чем естественная наука трактует саму объективность, и ее опыт – экзистенциальный. Тогда в естественнонаучном познании субъект противостоит предмету, а в гуманитарном он тождественен ему. В естественных науках мышление является мышлением о предмете, а в гуманитарных, это – мышление самого предмета. И следовательно, гуманитарное и социальное познание создает такие теоретические модели, какие непосредственно и выдают приверженность ученого к некоторому порядку общественной жизни, и выступают его публичными демонстрациями своих предпочтений, и являются его рекомендациями социальной реорганизации, адресованными обществу.

Отсюда следует, что рост числа постмодернистских взглядов как в литературе, науке, искусстве, так и в жизни, в массовом сознании сам собой является показателем кризисного состояния цивилизации.

В условиях же тотального постмодернизма любая, даже классическая теория оказывается постмодернистской уже потому, что лишается права претендовать на владение истиной. Напомню только, что есть постмодернисты и постмодернисты. Есть такие, кто социокультурный и межцивилизационный кризис воспринимает как естественное социальное состояние и свое собственное бытие, а есть те, кто хочет найти способ преодоления постмодерна и выхода из него, уже сейчас выступает носителем будущей, по его мнению, цивилизованности и предпочитает быть субъектом новой цивилизации.

И вместе с этим, «постмодерн» и «классичность» оказываются выражениями двух диаметральных, но неразрывных состояний: изменчивости и устойчивости, хаоса и порядка, творчества и рутинерского воспроизводства.

Действительная общественная жизнь является мерой оптимального, обеспечивающего и самосохранение, и развитие соотношения устойчивости и изменчивости.

Тривиально, что чрезмерная доминанта одной из этих составляющих и выступает либо застоем, либо кризисом, и что в разных социальных сферах и структурах они не всегда одновременны и соотнесены друг с другом.

Ж.Делез и Ф.Гваттари акцентируют именно изменчивость и кризисность как необходимое условие общественной жизни. Они и обнаруживают проблему: о чем и как может говорить рациональное познание, если его предмет в действительности ризоматичен, и каким оно может быть?

9.6.2.2. «Логика смысла».

Этой проблеме Ж.Делез посвящает свою «Логику смысла», для создания которой ему приходится пересмотреть сами основания сложившейся теории познания. Отметим, что современная субъективность, мыслящая в Делезовской «логике смысла», является, прежде всего, картезианской, характерной для европейских культур.

Опираясь на ризому как на методологический принцип, Ж.Делез создает собственную теорию знака, долженствующую доказать, что знак ничего не означает, кроме самого себя.

В общепринятой, т.н. «тернарной» теории знака утверждается, что в структуре знака есть три компонента: сам знак, предмет, который знак обозначает и смысл знака. В этой теории знак является репрезентантом предмета в культуре, или в языке, а соотношение знаков в какой-то степени соответствует соотношению вещей.

Ж.Делез в «Логике смысла» предлагает свою теорию. Ее суть такова: знак не тождественен предмету, он существует как самостоятельный предмет. Поэтому отношения знаков подчиняются не законам отношения вещей, а законам лингвистики. Знаки создают собственную реальность, или, по его терминологии, шизофренический язык (шизоязык).

Шизоязык, это – та реальность культуры, чьи значения, ценности и структуры создаются самим языком. Он не связан ни с какой реальностью, кроме той, что сам создает. Это как бы произвольная языковая игра, лежащая в основе культуры и предопределяющая ее.

В психиатрии есть понятие «рыбий язык», являющийся симптомом некоторых психических заболеваний. Больной изобретает произвольные звукосочетания и для общения с внешним миром использует именно их. Для него самого, вероятно, эти «слова» имеют значение, тем не менее, их связь с реальностью отсутствует. Шизоязык Ж.Делеза сродни рыбьему, он не обусловлен внеязыковой реальностью и его значения по отношению к реальному миру произвольны, он навязывает миру свои значения. Это как бы тот рыбий язык, относительно значений которого между пациентами одной больничной палаты достигнута договоренность.

Несмотря на явную ироничность этой идеи, не трудно убедиться в значительной правоте Ж.Делеза, достаточно только обратить внимание на многообразие языков и культур, указывающее на значительный субъективизм в их происхождении. И тем более, почитать вывески с названиями магазинов, предприятий, фирм, посмотреть на географическую карту или карту звездного неба с ее названиями, подумать над происхождением научного языка, присмотреться к символике культуры повседневности и послушать рекламу и ее т.н. «слоганы». Эти примеры всего лишь подчеркивают реалистичность делезовской иронии, особую же актуальность придает ей разговорный язык массового общения или язык массовой литературы и культуры в целом.

Для исследований в области шизоязыка Ж.Делез создает особую методологию, которую называет шизоанализом. Что такое «слово» в шизофреническом языке? – Оно существует в момент говорения. Оно совпадает с телом человека: слово, это - говорящее тело, поэтому в слове есть и интеллектуальная информация, и чувство, и даже, например, физическое недомогание. Слово есть тело. Поэтому Ж.Делез делит языковую реальность на «язык-страсть» («язык-желание») и «язык-действие», это - слова, которые сливаются с действием или страстью тела. Таким образом, язык как игра по субъективным, следовательно, произвольным правилам, обозначает хаотические взаимоотношения реальных людей, в которых творится вполне произвольная культурная реальность.

Язык ничего не говорит о глубинных смыслах. Если он не связан ни с какой реальностью, кроме своей собственной, то он выражает лишь поверхностные, случайные комбинации событий. Поэтому задачей шизоанализа является раскрытие столь же поверхностных, случайных значений, образующихся при хаотичном взаимоотношении людей.

9.6.2.3. Капитализм и шизофрения.

В начале 70-х годов он вместе с тем же Ф.Гваттари пишет книгу «Анти-Эдип: капитализм и шизофрения». В ней шизоанализ получает политическое звучание, очень популярное у студенческой молодежи эпохи экзистенциальной революции 50-70 гг. Суть политического шизоанализа – полное практическое очищение и высвобождение бессознательного и спонтанное разрушение всей культуры, то есть, анархия.

Идея «Анти-Эдипа» в том, что истоки и сущность культуры – в безумии. Но безумие является не болезнью, а естественным состоянием всех и каждого, неизбежным по той причине, то любая норма условна, безусловность же не в ней, а в аномии.

Искусство безумно по своей природе, а художник – безумец и изгой капиталистического общества. Общество подавляет безумие, а значит, оно изгоняет из себя талант как условие своего саморазвития. Поэтому общество как самодовлеющий организм всегда достойно уничтожения.

Ж.Делез и Ф.Гваттари не являются профессиональными психиатрами, для них названия «шизофрения» и «паранойа», к которым они охотно прибегают, диагнозы не столько состояния конкретной психики, сколько времени. Это – социологические категории, имеющие их личный оценочный характер. Они подобны тому, как мы говорим о сумасшествии наших дней или о сумасшедшем мельтешении событий.

Собственно, как же представляется ими человек, если его природа ризоматична? Человек есть его бессознательное, функционирующее в системе межчеловеческих ситуаций. В таком случае и общество, включая власть, выступает продуктом бессознательного, в котором можно переживать только некоторые устойчивые стремления, но никак не структуры. Человек к чему-то стремится, причем, вполне неосознанно, и его стремление неудержимо. Возвращаясь в своей рефлексии к основаниям современного рационализма, Ж.Делез и Ф.Гваттари находят в этих основаниях картезианскую метафору машины.

В начале XVII века один из основателей рационализма Просвещения Р.Декарт предложил в качестве парадигмы зарождающегося научного познания чрезвычайно удобную метафору. В то время, когда наука только отделялась от философского богословия Средних веков, перед ней встал вопрос о собственном специфическом методе познания. Парадигма Декарта предлагала любой предмет изучать так, как башенные часы на городской ратуше: из какого материала они сделаны, из каких элементов составлены, как эти элементы связаны друг с другом, какую роль они играют в общем механизме, для чего этот механизм в целом предназначен и т.д. Картезианская метафора машины оказалась настолько эффективной, что вплоть до XX века по преимуществу именно она определяла ход познания во всех науках, а в ряде отраслей естествознания она господствует по сей день.

Ж.Делез называет человеческое бессознательное машиной потому, что в его основе находится фрейдистское либидо, которое, по его мнению, действует соответственно некоему алгоритму, как производящая машина. Оно производит желания, являющиеся причиной социальной хаотичности, и связывает человеческое бессознательное с социумом.

Поскольку в центре личности находится либидо, то человек оказывается своего рода «машиной желаний». Общество же, при этом, выступает регулятором разрушительного потока желаний, системой жестких правил. Желание пронизывает все социальное тело любовью и сексуальностью, социум же стремится ограничить этот поток, подавить желания индивидов и поработить их.

Бессознательное либидо наполняет и историю, и экономику, и политику, и культуру. Оно колеблется между обществом как «суперагрегатом» индивидов с одной стороны, и самими индивидами, чьи желания разрушительно действуют на общество. На первом полюсе власть утверждается, а на втором - ниспровергается. Первым полюсом общество интегрируется, а на втором полюсе происходит непрерывное бегство от системы.

В теории машины желаний важнейшую роль играет понятие сингулярности. Сингулярность проявляется в любом виде: индивидуальность, явление, событие, ситуация. Это – множество культурных фактов, каждый из которых существует сам по себе и помимо любой ценности или оценки. Это – культура как поток многообразия, как, скажем, река – поток не воды, а разрозненных молекул этой воды. Главное то, что сингулярность – основа культуры и источник ризомы. И еще главное то, что она, в сущности, безразлична и невозмутима, она даже не имеет личностного начала, поскольку в ней концентрируется бессознательное. Идеей сингулярности субъективность как фундамент культуры окончательно ликвидируется.

Сингулярности образуют «роевые сообщества», рыхлые и неорганизованные, а потому противостоящие организованным социальным агрегатам, что-то вроде толпы футбольных фанатов или студенческих демонстраций в противопоставлении полиции. Если говорить метафорически, как предпочитает и сам Делез, то роевое сообщество сингулярностей, это – толпа, а общество, это – организация. Организация подавляет толпу и превращает ее в свои гражданские компоненты, а толпа разрушает организацию, ибо в каждом члене общества – бессознательное, либидо, и он является машиной желаний. Как таковой, индивид, даже если он организован, бессознательно стремится к уничтожению социальной машины.

По Ж.Делезу и Ф.Гваттари, двумя основными формами, в которых только и может существовать бессознательное, оказываются шизофрения и паранойя в их оценочно обыденном, а не медицинском смысле. В форме паранойи бессознательное порождает социальное целое, а в форме шизофрении оно утверждает социальную раздробленность. Потому именно шизофрения обусловливает изменение и становление реальности, паранойя же способствует ее консервации.