Файл: Диоген.doc

лака, тертого сыра, мучного просева и молочных сливок, за-

мешанных на меду с островов. Этому составу, говорил он, на- 35

учила Деметра Геракла, когда его послали в безводную Ливию.

Поэтому тело его, как по мерке, всегда оставалось одина-

ково, а не бывало то здоровым, то больным, то потолстевшим,

то похудевшим, то ослабелым, то окрепшим. Точно так же и

лицо его являло всегда одно и то же расположение духа - от

наслаждения оно не распускалось, от горя не стягивалось, не

455

выказывало ни радости, ни тоски, и никто не видел его ни

88 смеющимся, ни плачущим. Жертвы богам приносил он необре-

менительно, угождая им мукою, лепешками, ладаном, миррою

и очень редко - животными, кроме разве что молочных поро-

сят. И даже когда он открыл, что в прямоугольном треуголь-

нике гипотенуза имеет соответствие с катетами, он принес в

жертву быка, сделанного из пшеничного теста,- так говорят

надежнейшие писатели 1в.

Разговаривая с собеседниками, он их поучал или описа-

37 тельно, или символично. Ибо у него было два способа препо-

давания, одни ученики назывались <математиками>, то есть

познавателями, а другие <акусматиками>, то есть слушателя-

ми: математиками - те, кто изучали всю суть науки и полнее п

подробнее, акусматиками - те, кто только прослушивали обоб-

38 щенный свод знаний без подробного изложения. Учил он вот

чему: о породе божеств, демонов и героев говорить и мыслить

с почтением; родителей и благодетелей чтить; законам пови-

новаться; богам поклоняться не мимоходом, а нарочно для

этого выйдя из дому; небесным богам приносить в жертву

нечетное, а подземным - четное. Из двух противодействующих

сил лучшую он называл Единицею, светом, правостью, равен-

ством, прочностью и стойкостью; а худшую - Двоицей, мра-

39 ком, левизной, неравенством, зыбкостью и переменностью. Еще

он учил так: растения домашние и плодоносные, и животных,

не вредных для человека, щадить и не губить; а вверенное

тебе слово хранить так же честно, как вверенные тебе деньги.

Вещей, к которым стоит стремиться и которых следует до-

биваться, есть на свете три: во-первых, прекрасное и славное,

во-вторых, полезное для жизни, в-третьих, доставляющее на-

слаждение. Наслаждение имеется в виду не пошлое и обман-

чивое, но прочное, важное, очищающее от хулы. Ибо наслаж-

дение бывает двоякого рода: одно, утоляющее роскошествами

наше чревоугодие и сладострастие, он уподоблял погибельным

песням Сирен, а о другом, которое направлено на все прекрас-

ное, праведное и необходимое для жизни, которое и пережи-

ваешь сладко и, пережив, не жалеешь, он говорил, что оно по-

*о добно гармонии Муз. Две есть поры, самые важные для раз-

мышлений: когда идешь ко сну и когда встаешь от сна. И в

тот и в другой час следует окинуть взором, что сделано и что

предстоит сделать, потребовать с себя отчета во всем проис-

ходящем, позаботиться о будущем. Перед сном каждый дол-

жен говорить себе такие стихи:

Не допускай ленивого сна на усталые очи,

Прежде чем на три вопроса о деле дневном не ответишь:

Что я сделал? чего я не сделал? и что мне осталось?

А перед тем, как встать,- такие:

Прежде чем встать от сладостных снов, навеваемых

ночью,

Думой раскинь, какие дела тебе день приготовил.

И Таковы были его поучения: главное же было-стремиться

к истине, ибо только это приближает людей к богу: ведь от

456

магов он знал, что бог, которого они называют Оромаздом,

телом своим подобен свету, а душою - истине. Учил он и

другому - тому, что усвоил, по его словам, от дельфийской

Аристоклеи19. А иное он высказывал символически, по при-

меру посвященных (многое из этого записал Аристотель):

например, море он называл <слезой>, двух небесных Медве-

диц-<руками Реи>, Плеяды-<лирою Муз>, плапеты-<псами

Персефоны>, а звук от удара по меди считал голосом какого-то

демона, заключенного в этой меди. Были символы и другого

рода, вот какие: <Через весы не шагай>, то ость избегай алчно- i2

сти; <Огня ножом не вороши>, то ость человека гневного и

надменного резкими словами не задевай; <Венка не обрывай>,

то есть не нарушай законов, ибо законами венчается государ-

ство. В таком же роде и другие символы, например: <Не ешь

сердца>, то. есть не удручай себя горем; <Не садись на хлеб-

ную меру>, то есть не живи праздно; <Уходя, не оглядывайся>,

то есть перед смертью не цепляйся за жизнь; <По торной до-

роге не ходи> - этим он велел следовать не мнениям толпы,

а мнениям немногих понимающих; <Ласточек в доме не дер-

жи>, то есть не принимай гостей болтливых и несдержанных

на язык; <Будь с тем, кто ношу взваливает, не будь с тем,

кто ношу сваливает>,- этим он велел поощрять людей не к

праздности, а к добродетели и к труду; <В перстне изображе-

ний не носи>, то есть не выставляй напоказ перед людьми,

как ты судишь и думаешь о богах; <Богам делай возлияния

через ушко сосудов> - этим он намекает, что богов должно

чтить музыкою и песнопениями, потому что это они доходят

до нас через уши; <Не ешь недолжного, а именно ни рожде-

ния, ни приращения, ни начала, ни завершения, ни того, в чем

первооснова всего> - этим он запрещал вкушать от жертвен- 43

ных животных чресла, яички, матку, костный мозг, ноги и го-

лову: первоосновой он называл чресла, ибо животные держатся

на них, как на опоре; рождением - яички и матку, силою кото-

рых возникает все живое; приращением - костный мозг, потому

что он - причина роста для всякого животного; началом -

ноги, а завершением - голову, в которой высшая власть над

всем телом.

Бобов он запрещал касаться, все равно как человеческого

мяса. Причину этого, говорят, объяснял он так: когда нару- 4&

шилось всеобщее начало и зарождение, то многое в земле вме-

сте сливалось, сгущалось и перегнивало, а потом из этого

вновь происходило зарождение и разделение - зарождались

животные, прорастали растения, и тут-то из одного и того же

перегноя возникли люди и проросли бобы. А несомненные

доказательства этому он приводил такие: если боб разжевать

и жвачку выставить ненадолго на солнечный зной, а потом

подойти поближе, то можно почувствовать запах человеческой

крови; если же в самое время цветения бобов взять цветок,

уже потемневший, положить в глиняный сосуд, закрыть крыш-

кой и закопать в землю на девяносто дней, а потом откопать

и открыть, то вместо боба в нем окажется детская голова или

женская матка. Кроме бобов запрещал он употреблять в ни- 45

щу и разное "другое - крапиву, рыбу-триглу, да и почти все,

что ловится в море.

О себе он говорил, что живет ужо не в первый раз -1

457

спорна, по его словам, он был Еифорбом, потом Эфалидом, по-

том Гермотимом, потом Пирром и наконец стал Пифагором.

Этим он доказывал, что душа бессмертна и что, ирипяп очи-

щение, можно помнить и прошлую свою жизнь.

46 Философия, которую он исповедовал, целью своей имела

вызволить и освободить врожденный наш разум от его оков

и цепей; а без ума человек не познает ничего здравого, ничего

истинного и даже неспособен ничего уловить какими бы то ни

было чувствами,- только ум сам по себе все видит и все

слышит, прочее же и слепо и глухо. /

А для тех, кто уже совершил очищение, есть некоторые

полезные приемы. Приемы он придумал такие: медленно и

постепенно, всегда одним и тем же образом, начиная от все

более мелкого, переводить себя к созерцанию вечного и срод-

пого ему бестелесного, чтобы полная и внезапная перемена

не спугнула и не смутила нас, столь давно привыкших к та-

47 Кой дурной пище. Вот почему для предварительной подготовки

душевных очей к переходу от всего телесного, никогда нимало

не пребывающего в одном и том же состоянии, к истинно су-

щему он обращался к математическим и иным предметам

рассмотрения, лежащим на грани телесного и бестелесного

(эти предметы трехмерны, как все телесное, но плотности не

имеют, как все бестелесное),-это как бы искусственно приво-

дило душу к потребности в [настоящей ее] пище. Подводя с

помощью такого приема к созерцанию истинно сущего, оа

дарил людям блаженство,- для этого и нужны были ему ма-

тематические упражнения.

*s Что же касается учения о числах, то им он занимался вот

для чего (так пишут многие, и среди них - Модерат из Га-

дира, в 11 книгах кратко изложивший мнения пифагорейцев).

Первообразы и первоначала, говорил он, не поддаются ясному

изложению на словах, потому что их трудно уразуметь и труд-

но высказать, оттого и приходится для ясности обучения при-

бегать к числам. В этом мы берем пример с учителей грамма-

тики и геометрии. Ведь именно так учителя грамматики, же-

лая передать звуки и их значение, прибегают к начертанию

букв и на первых порах обучения говорят, будто это и есть

звуки, а потом у7ке объясняют, что буквы - это совсем не

звуки, а лишь средство, чтобы дать понятие о настоящих зву-

*9 ках. Точно так же учителя геометрии, не умея передать на

словах телесный образ, представляют его очертания на чер-

теже и говорят <вот треугольник>, имея в виду, что треуголь-

ник - это не то, что сейчас начерчено перед глазами, а то, о

чем этим начертанием дается понятие. Вот так и пифагорейцы

поступают с первоначальными понятиями и образами: они не

в силах передать словесно бестелесные образы и первоначала

и прибегают к числам, чтобы их показать. Так, понятие един-

ства, тождества, равенства, причину единодушия, единочув-

ствия, всецелоеT, то, из-за чего все вещи остаются самими

собой, пифагорейцы называют Единицей; Единица эта присут-

ствует во всем, что состоит из частей, она соединяет эти час-

ти и сообщает им единодушие, ибо причастна к первопричине.

во А понятие различия, неравенства, всего, что делимо, изменчи-

во и бывает то одним, то другим, они называют Двойнею;

такова природа Двоицы и во всем, что состоит из частей. И