Файл: Диоген.doc

этот обычай неукоснительно, как закон.

В неизбежных наслаждениях пищей и питьем был он 19

сдержан до крайности - настолько, чтобы лишь не занедужить

и не обессилеть. Более всего любил он воздерживаться от оду-

шевленной пищи; и даже когда сильнейшая надобность за-

ставляла нарушать это воздержание, он едва к ней притраги-

вался, чтобы только не нарушить обряд. Священнодействиями

в честь Матери Бо.гов, принятыми у римлян, а еще до этого

у фригийцев, он очищался ежемесячно; египетских недобрых

дн~ей остерегался усерднее, чем сами египтяне; а сверх того

постился в некоторые особые дни ради являвшихся ему виде-

ний. В последний день месяца он никогда ничего не ел я

даже заранее не наедался, потому что новолуние праздновал

всегда благолепно и пышно. Вообще праздничные дни он от-

мечал все, даже чужеземные, по установленным их обычаям,

и это было у него не поводом для праздности и чревоугодия,

как у других, а случаем для общения с богом, песнопений и

тому подобного. Свидетельством тому - сами его песнопения,

славословящие не только эллинских богов, но и газейского.

Марна, и аскалонского Аснлепия Леонтуха, и Фиандрита, столь

почитаемого у арабов, и Исиду, чтимую в Филах, да и всех

остальных наперечет. Это было всегдашним обыкновением бла-

гочестивейшего мужа: он говорил, что философ должен быть

не только священнослужителем одного какого-нибудь города или

нескольких, но иереем целого мира. Вот каково было его са-

мообладание во всем, что касалось очищения и благолепия.

Страдания он умел отстранять от себя, а если бывал ими 20

настигнут, то переносил их с кротостью, и ему было легче

оттого, что лучшая часть его была от них свободна. Твер-

дость духа его перед болью особенно видна была в послед-

ней его болезни. Угнетаемый недугом, мучимый болями, он

отделывался от них тем, что снова и снова просил нас петь

гимны богам, и, пока мы пели, он испытывал бестревожпость

и покой от всех страданий. Удивительнее всего, что он даже

помнил то, что мы пели, хотя почти все остальные людские

дела выпали из его памяти от наступившей слаббсти: когда

мы начинали петь, он подсказывал нам слова гимнов, а также

Орфеевых стихов, которые мы перед ним читали. И не только

485

в телесных страданиях проявлял он такую стойкость, но еще

того больше - в неожиданностях житейских обстоятельств:

всякий раз, как что-нибудь' приключалось, он только говорил:

<Так оно и есть, так оно и бывает>. Достопамятные эти слова

кажутся мне лучшим свидетельством величия его души. Гнев

свой он умел обуздывать и либо совсем не возмущался, либо

не возмущался разумною частью души, остальною же если и

возмущался, то лишь невольно и слегка. Любовною же

страстью, на-моему, увлекался он только в мечтаниях, да и

то мимолетно.

Вот каким образом слагалась и внутренне складывалась

душа это.го блаженного мужа, почти достигая отделения от

тела, хотя по видимости еще связанная с ним. Было в ней ра-

вумение - не житейское разумение, помогающее управлять

тем, чем можно и не управлять, а иное, чистейшее мышление,

обращенное само на себя и не скованное представлениями

тела. Была умеренность - умение чуждаться всего дурного и

не держаться в страстях середины, а вовсе быть от них сво-

бодным. Было мужество - в том, чтобы не страшиться отде-

ления души. от тела. Разум и ум владычествовали в этой

душе, низшие чувства не перечили очистительной справедли-

вости, и вся жизнь его была красива.

От такого рода добродетели постепенна и без труда, слов-

но по некой лестнице совершенства, взошел он к добродете-

лям высшим и превосходнейшим, путеводимый верною при-

родою и ученым воспитанием. Очистившись, вознесшись над

всем житейским, свысока глядя на всех его тирсоносцев 12, он

достигнув истинного вакхантства, воочию узрел блаженные его

зрелища и к науке своей пришел ве показательными рассуж-

дениями и умозаключениями, а словно прямым взглядом

взметнул непосредственный норыв умственной своей силы к

прообразам божественного Ума, достигнув этим той доброде-

тели, которую вернее всего именовать разумением, а еще того

лучше - мудростью, а если можно, то и любым более тор-

жественным именованием. Действием этой силы наш философ

без труда прозрел все эллинское и варварское богословие,

даже то, которое было затуманено баснословием, и вывел его

на новый свет для всех, кто хотел и мог ему следовать, вдох-

новенными своими толкованиями и согласованиями. Он пере-

читал все древние сочинения, он разборчиво выделил в них

все, что было подлинного, отвел как поношение все, что обна-

ружилось легковесного, сопоставлением и строгой проверкой

опроверг все, что противоречило благим утверждениям. О каж-

дом вз этих предметов он рассуждал в беседах с выразитель-

ностью и ясностью, обо всех них оставил записи в своих сочи-

нениях. В беспримерном своем трудолюбии он устраивал в

день по пяти разборов, а порой и больше, и писал не меньше,

чем по семисот строк. Посещал он и других философов, ведя

с ними по вечерам неписаные беседы, но и при этом не за-

бывал ни на миг о ночных обрядах и бдениях, не забывал и

преклониться перед солнцем на восходе, на полудне и на

закате.

Он и сам был зачинателем многих учений, до него не ве-

домых,- и о предметах естественных, и об умственных, и о

божественных. Так, он первый установил, что есть некоторый

4?6

род душ, способных созерцать многие идеи одновременно, и

тго души эти занимают среднее положение между Умом, объ-

емлющим все единым взглядом, и теми душами, которые спо-

собны восходить лишь к одной идее. Кто желает, тот может

сам дознакомиться с остальными его открытиями, перечитавши

его сочинения; я же здесь перечислять это.го не буду, чтобы

подробным пересказом не затягивать мою речь. Кто перечитает

.его сочинения, тот сам убедится, что все сказанное мною о

нем - истинная правда; а еще больше он бы в этом убедился,

если бы сам его увидел, посмотрел в его лицо, послушал его

толкования и дивные рассуждения о предметах сократических

и платонических, которые он вел каждый год. Ибо видно было,

что не без божественного вдохновения льется wo речь: снеж-

вым потоком струились слова из премудрых его уст, очи его

казались полны некоего огня, и во всем лице было божествен-

ное сияние. Один человек по имени Руфин, достойный, нелжи-

вый и заслуженный в государственных делах, присутствуя

однажды при его толкованиях, увидел сияние вокруг е,го го-

ловы и, едва фияософ кончил, преклонился перед ним и под

присягою поведал о своем божественном видении. Этот же

Руфин, когда философ но миновании несчастий воротился из

Азия, предлагал ему в подарок много золота, но Прокл этим

иренебрег и решительно отказался его принять.

Но вернемся к тому, о чем мы начали. Перечисляя умо- 21

зрительные его добродетели, мы рассказали (хоть и недостой-

но мало) о его мудрости; теперь следует сказать о его спра-

ведливости, тоже принадлежащей к этому кругу добродетелей.

Выражается она ае во многих частях, как предыдущие, и но

в согласовании этих частей, а главным образом в свойствен-

ных ей действиях; определяется она сама по себе и относится

к умственной части души. Свойственные ей действия - это

усердие об Уме а о боге; и наш философ отличался в этом,

как никто другой. Даже давая себе отдых от целодневного тру-

да и подкрепляя тело сном, не оставлял он своих размышле-

ний. Он стремился как можно скорее стряхнуть с себя сон, эту

леность души; еще далеко было до конца ночи, еще не звал

иолитвенный час, а он уже сам просыпался и, не вставая с

ложа, слагал гимны или обдумывал учения, а встав поутру,

ваписывал их.

Умеренность, следующую за этими добродетелями, он со- 25

блюдал в такой же мере. Состоит она в том, что душа обраща-

ется внутрь, к Уму, а ко всему остальному остается неприкос-

новенна и невозмутима.

Мужество, содружное с ними, было в нем не менее совер-

шенно: бесстрастие, цель этой добродетели, было предметом

его стремлений, бесстрастия достиг он в своем естестве, и

вся жизнь его, по слову Плотина, была не жизнью доброго че-

ловека, живущего общественными добродетелями, а жизнью бо-

гов, ради которой оставил он человеческую: богам, а не доб-

рым людям, был он подобен во всем.

Все эти добродетели он усвоил еще в пору учения своего 26

при философе Сириане и исследования старинных трудов. От

ятого же учителя воспринял он и начатки орфического и хал-

дейского богословия, но это были, так сказать, лишь семена,

потому что услышать об этом подробно ему уже не довелось,

487

Дело было так: Сириан предложил ему и Домнипу (сирийцу-

философу, впоследствии своему преемнику) '3 сделать выбор,

каких они от него хотят толкований: на Орфеевы стихи или

на изречения оракулов; но они но сошлись в выборе, и Дом-

нин выбрал Орфея, а Прокл - оракула; да и то вскоре оборва-

лось, потому что жить великому Сириану осталось уже не-

долго. Однако, подвигнутый наставником, он ужо после его

кончины погрузился в его записи об Орфеевой мудрости,

в бесчисленные писания Порфирия и Ямвлиха об оракулах, в

халдейские книги того же рода и, наконец, в сами слова

божественных оракулов; и это было путем его восхождения к

пределу добродетелей, открытых человеческой душе,- к тем,

которые божественный Ямвлих так прекрасно назвал боготвор-

ческими. Он собрал все толкования предшествующих фило-

софов и обработал их со всею должной тонкостью мысли, он

свел воедино важнейшие сочинения о богоданных оракулах и

прочие изложения халдейского учения и на все это потратил

пять лет. В это время ему приснился вещий сон: будто вели-

кий Плутарх говорит ему, что жизни его будет столько лет,

сколько он, Плутарх, составил четверословий на оракулы; а

четверословий этих при пересчете оказалось семьдесят. Что

сон этот был вещий, стало ясно при конце его жизни: прожил

он, как уже сказано, семьдесят пять лет, но последние пять

уже в бессилии. От грубой и несносной пищи, от слишком

частых омовений и тому подобных надсад цветущее тело его

изнурилось и на семидесятом году впало в немощь, ослабев

для всякого труда. Он по-прежнему творил молитвы и слагал

песнопения, по-прежнему кое-что писал и беседовал с друзья-

ми, но прежних сил для всего этото уже не имел. Тогда-то он

и припомнил свой сон, подивился и не раз говорил с тех пор,

что жизни его было только семьдесят лет. В этом расслаб-

лении более всего побуждал его к продолжению ученых толко-

ваний молодой Гегий, с детства являвший все признаки на-

следственных добродетелей и поистине казавшийся звеном в

золотой цепи Солонова рода. Беседуя с Проклом о Платоновом

и ином богословии, он выказывал великое прилежание; и по-

этому старец передал ему свои сочинения, радуясь от всей

души, что юнец так глубоко внедряется в каждую науку. Вот

что можно коротко сказать об искушенности его в халдейском

учении.